Мне подарили

12:33 24.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Убийство в престижной школе, преступления на фоне распада Европы и шведский Фандорин из XVIII века Три детектива, от которых невозможно оторваться

Литературный обозреватель. Галина Юзефович рассказывает о трех новых чрезвычайно увлекательных романах. Один — «1793» шведского писателя Никласа Натт-о-Дага — детектив в чистом виде; другие два — «Осень Европы» англичанина Дэйва Хатчинсона и «Тайное место» ирландки Таны Френч — книги на стыке разных жанров, но с неизменной детективной интригой.

.Формально роман англичанина Дэйва Хатчинсона проходит по ведомству научной фантастики, однако куда справедливее и логичнее было бы поместить его в нишу шпионского детектива. За принадлежность к фантастическому жанру в нем отвечает главным образом антураж будущего (впрочем, не слишком отдаленного — как хронологически, так и содержательно), за принадлежность к шпионскому жанру — почти все остальное.

К середине XXI века Европа вновь заросла границами и кордонами, распавшись на множество самостоятельных «политий» — карликовых держав размером от одного квартала до нескольких областей. Разнообразие их настолько велико, что на территории бывшей Германии одно время существует даже микрореспублика поклонников Гюнтера Грасса — Грассхейм. За беспрепятственную циркуляцию нелегальных и полулегальных грузов (а также — по крайней мере на словах — за возрождение духа старого доброго Шенгена) в этом раздробленном мире отвечает секретная неправительственная организация Les Coureurs de Bois — «Лесные курьеры», причудливый гибрид транснациональной спецслужбы и международного преступного синдиката.

Поначалу Руди — молодой шеф-повар в краковском ресторане — относится к сотрудничеству с «Курьерами» как к необременительному фрилансу: эстонский паспорт и знание иностранных языков делают Руди неплохим связным, а сам он взамен получает возможность посмотреть мир и немного денег. Однако постепенно задания, которые ему поручают, становятся все более и более опасными, а потом одно за другим происходят три события, радикально меняющие увлекательную, но, в общем, безмятежную жизнь героя.

Сначала ему приходится доставить через границу подозрительно горячий чемодан, затем он находит в шкафчике привокзальной камеры хранения отрезанную голову своего коллеги, а в довершение всего родной отец Руди, рейнджер в эстонском национальном парке, решает объявить заповедник независимым государством и отнять у Таллинского правительства право распоряжаться его немаленьким бюджетом. С этого момента действие ускоряется и консолидируется, аккуратно вбирая в себя все хаотично разбросанные прежде сюжетные ниточки, и галопом устремляется к парадоксальному финалу, за которым, впрочем, отчетливо маячит многообещающий сиквел.

В деле конструирования сюжета Хатчинсон умело следует за Джоном Ле Карре, не забывая показывать читателю мир международного шпионажа то как царство рутины и скуки, то как пространство гибельного риска, то как область, принципиально недоступную для этики, обязательств или, скажем, доверия. Однако главным в «Осени Европы» является не столько сюжет (ладный и энергичный), сколько мир будущего, в котором этот сюжет локализован.

Никакой тотальной диджитализации, никакого биохакинга, уж не говоря об освоении космоса или межпланетных перелетах. Да, некоторые технические новшества имеются, но решительно ничего революционного. Апокалипсиса, впрочем, тоже не наблюдается — ни ядерного, ни экологического. Вместо всех этих зрелищных вариантов Хатчинсон предлагает нам версию будущего, в которую поверить исключительно легко — более того, единожды в нее поверив, трудно представить себе разумную альтернативу.

Европа вновь, после краткого и романтического единения, рассыпается на мельчайшие фракции, нищает, вязнет в измельчавшей бюрократии и погружается в неспешный уютный упадок (читая «Осень Европы» сложно не вспомнить «Карту и территорию» Мишеля Уэльбека, также прочившего родному континенту не быструю и яркую гибель, но размеренное увядание). Вынесенная в заглавие осень в самом деле оказывается осенью, меланхоличной и живописной. И, пожалуй, именно желание подольше задержаться в этом странном, по-своему обаятельном и очень продуманном мире — а вовсе не только стремление узнать, что же случилось с Руди, его друзьями и врагами в дальнейшем, — заставляет читателя нетерпеливо ждать продолжений. Благо на английском они уже доступны: в романе «Полночь Европы» действие разворачивается в том же хронотопе, но с другими героями, в «Зиме Европы» Хатчинсон вновь возвращается к истории «Курьеров», а завершающая часть тетралогии «Заря Европы», над которой писатель работает в настоящий момент, обещает свести обе сюжетные линии воедино.

.

Метки: критика, новинки, анонс, соо Книги
14:38 17.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Кристиан Крахт. Мертвые. М.: Ad Marginem, 2018. Перевод Т. Баскаковой

Токио, 1932 (или 33) год. Японский чиновник и пылкий германофил Масахико Амакасу пишет тайное письмо в Германию, на легендарную киностудию Universum Film AG. Амакасу просит немецких товарищей прислать в Японию режиссера с камерой, чтобы повысить таким образом уровень японского кинематографа, избавить страну от засилья Голливуда и протянуть между Токио и Берлином надежную «целуллоидную ось». В это же время в Европе швейцарский режиссер-авангардист Эмиль Нэгели, автор психоделического фильма «Ветряная мельница», тщетно ищет себе новый проект и в силу едва ли не случайного стечения обстоятельств оказывается идеальной кандидатурой для командировки в Японию. Над Евразией в самом деле изгибается призрачная целуллоидная дуга, на одном конце которой невзрачный, но несгибаемый японец, а на другом — неловкий и нелепый европеец с зачесанной лысиной. Напряжение в этой дуге возрастает до предела, когда выясняется, что невеста Нэгели, белокурая Ида, прибывшая в Японию незадолго до жениха, изменяет ему с Амакасу.

Крошечный (едва ли 150 страниц) роман 52-летнего швейцарца Кристиана Крахта выстроен настолько замысловато и так перенасыщен событиями и персонажами, что изнутри кажется заметно больше, чем снаружи. Однако надежно скрепленный внутренними рифмами и упорядоченный ритмическими повторами роман сохраняет стройность, не разваливаясь на части несмотря на вычурную сложность композиции.

Отец в детстве бьет Нэгели — и этот удар зеркалом отражается в ударе, который наносит маленькому Амакасу его отец, наказывая сына за манеру грызть ногти — привычку, присущую также и Нэгели, и его невесте. В критический для себя момент (один — у постели умирающего отца, другой — в пугающем полусне) и Нэгели, и Амакасу слышат один и тот же слог — «ха», который самым непредсказуемым образом обретает смысл в трагической развязке романа. Искаженное ревностью лицо героини японского театра Но проступает в лице Нэгели, обрушивающего страшное (и, как покажет скорое будущее, весьма действенное) проклятие на головы неверной невесты и ее японского любовника. Актер Чарли Чаплин, появляясь в начале в виде обаятельного шута, в середине всплывает уже в образе трагическом, а в финале и вовсе обретает грозные черты Немезиды…

Смешивая реальные исторические события с вымышленными (к слову сказать, пытаясь отделить правду от вымысла, читатель рискует ошибиться десять раз из десяти) и понемногу наращивая темп, к финалу Крахт раскручивает маховик своего повествования до поистине космических скоростей. Камерный, обстоятельный и многословный поначалу, ближе к концу роман оборачивается мощной и величественной фугой, в своем стремительном беге растерявшей почти все прилагательные и наречия.

Отдельного восхищения заслуживает без преувеличения подвижническая работа переводчицы Татьяны Баскаковой, не только сопроводившей «Мертвых» пространным комментарием, но и предложившей в завершающем эссе сразу три параллельных варианта интерпретации и понимания романа. По мнению Баскаковой, книгу Крахта можно прочесть сразу и как историческую (или, вернее, псевдоисторическую) драму, и как изящную аллюзию на драматургию театра Но, и как сложный стилистически-языковой палимпсест.

Все эти версии выглядят более, чем убедительно, и ознакомиться с ними после прочтения «Мертвых», бесспорно, очень увлекательно и полезно. Однако прелесть крахтовского текста состоит в первую очередь в том, что даже не считывая всех скрытых в нем смыслов и намеков (или считывая их задним числом), читатель способен интуитивно прочувствовать его глубину и искренне ею восхититься. Пожалуй, именно в этой способности пробуждать одновременно холодную мысль и непосредственный душевный трепет, и состоит подлинное величие Кристиана Крахта, одного из самых значительных и важных немецкоязычных писателей своего поколения.

Метки: критика, новинка, краткое содержание, соо Книги, Галина Юзефович
16:23 13.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Нейл Уильямс. История дождя.

Включив роман ирландца Нейла Уильямса в серию «Проза о сокровенных чувствах и мечтах» и упаковав его в нежнейшую розово-лиловую обложку, российские издатели сделали все, чтобы утаить эту книгу от читателя, которому она на самом деле адресована. Ни в коем случае не верьте оформлению: «История дождя» — вовсе не бесхитростный любовный роман, но тонкая, поэтичная, негромкая проза, сотканная из аллюзий, многоступенчатых литературных отсылок и эмоциональных полутонов.

Девятнадцатилетняя Рут Суейн лежит в спальне под крышей полуразвалившегося семейного дома в богом забытой деревушке Фаха на западе Ирландии, где, как известно, дождь идет триста дней в году. Рут прикована к постели какой-то непонятной болезнью, и весь мир для нее сжался до библиотеки в три тысячи томов, семейных преданий и дождевых струй, день за днем стекающих по мансардному окну у нее над головой. Кровать Рут, некогда сделанная ее отцом, становится для девушки волшебной лодкой, на которой изо дня в день она отправляется в свои ментальные странствия.

«История дождя» устроена таким образом, что действие в ней разворачивается сразу в трех плоскостях. Первая — это пространство литературы и чтения: книжное море, в плаванье по которому героиня отважно пускается, становится для нее одновременно и конечным пунктом назначения, и пространством, где она, подобно Телемаху, пытается найти своего отца. Вергилий, отец Рут, недавно умер, и, вчитываясь в собранные им книги, она надеется вновь ощутить его присутствие и понять про него нечто важное, прежде от нее ускользавшее. Диккенс, Стивенсон, Эмили Дикинсон, Овидий, Шекспир и многие другие становятся для Рут в ее дождливом уединении собеседниками и свидетелями, с готовностью приоткрывающими дочери отцовские тайны.

Вторая плоскость романа — история семьи Суейнов. Суровый прадед Авессалом, создатель Философии Недосягаемого Стандарта (вечного представления о том, что «можно бы и получше»), исковеркавшего души его потомков. Сын Авессолома Авраам, едва не погибший на Первой мировой, а после помешавшийся на ловле лосося в ирландских реках. Его сын Вергилий — мечтатель, моряк, фермер-неудачник и поэт, и дети Вергилия — близнецы Рут и Эней… История семьи оказывается неотделима от истории всей страны, и потому Племена Богини Дану, хтонические одноглазые чудища фоморы, великий Кухулин и прочие персонажи ирландского фольклора резвятся на страницах романа вместе с бабушками, тетушками и прочими родственниками Суейнов и МакКарролов, родни Рут со стороны матери.

И, наконец, третье измерение в «Истории дождя» — это жизнь современной ирландской глухомани, в которой нет не то, что интернета, но даже нормального асфальта. Прикованная к постели Рут становится для родной деревни прилежным и вдохновенным летописцем, фиксирующим судьбы своих земляков и современников со всеми их мелкими частностями, смешными казусами и трогательными подробностями.

Ну, и, конечно, все три плоскости сходятся в одну точку, и точка эта — собственно Рут, обманчиво неподвижная, но на самом деле всезнающая и всемогущая в границах своего зачарованного королевства.

Чуть заметно играя фокусом, в диковинной пропорции смешивая самый что ни на есть почвеннический реализм с причудливой кельтской фантазией, Нейл Уильямс выступает в роли своеобразного genius loci, создавая на страницах «Истории дождя» мир многослойный, нежный и буквально светящийся любовью к людям, его населяющим, и книгам, в которых эти люди предпочитают пережидать непогоду.

Метки: книги, критика, новинка, анонс, Галина Юзефович
18:32 08.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Энн Холландер. Пол и костюм. М.: НЛО, 2018

.

Американка Энн Холландер — автор, умеющий видеть моду одновременно в двух измерениях: левым глазом она смотрит на нее как на сложный и комплексный общественный феномен, а правым — как на высокое и самодостаточное искусство. Прошлая опубликованная на русском книга Холландер, фундаментальная и классическая монография «Взгляд сквозь одежду», исследовала сложную природу взаимоотношений трех объектов — человеческого тела, одежды и их визуального отображения в искусстве. Нынешняя, куда более компактная как по объему, так и по количеству затронутых тем, обращается к феномену сравнительно локальному, а именно к мужскому костюму.

Скучный, однообразный, классический, офисный — весь набор эпитетов, применяемых нами для описания гендерной мужской униформы, говорит о том, что костюм по большей части воспринимается сегодня как максимально консервативный вариант одежды, свидетельствующий в лучшем случае об отсутствии у его носителя фантазии и готовности следовать за собственно модой, а в худшем — о его косности и даже ограниченности. Что же касается постепенного заимствования традиционных элементов мужского костюма женской модой, то мы привычно и бездумно вписываем их в контекст борьбы женщин за равноправие, отказывая им тем самым в каком-либо эстетическом или эротическом значении.

Энн Холландер мастерски развеивает мифы о «консерватизме» и «однообразии» мужского костюма, а заодно и о том, что его взаимодействие с женской модой продиктовано исключительно социальными соображениями. В ее исполнении история костюма, истоки которой она прослеживает в эпохе позднего Средневековья (именно тогда пригнанные по фигуре латы начали понемногу трансформироваться в специфически мужскую одежду, призванную подчеркнуть и едва ли не обнажить достоинства фигуры), оборачивается динамичным триллером.

В то время, как до начала ХХ века женская одежда оставалась областью, почти не подверженной изменениям, мужская одежда, напротив, проделала колоссальную и рискованную эволюцию. А тот насыщенный и энергичный, то скрытый, то явный диалог, который она на протяжении без малого трехсот лет ведет с женской одеждой, Холландер рисует в лучших традициях эротической «битвы полов», в которой тайная цель каждой из сторон состоит в том, чтобы уступить противнику.

«Пол и костюм» едва ли можно назвать легким чтением, поэтому браться за него в надежде на яркие исторические анекдоты (они в книге присутствуют, но исключительно в качестве иллюстраций к авторской мысли) и простые концептуальные объяснения сложных явлений, определенно не стоит. Однако если ваша цель — понять и осмыслить тот комплекс феноменов, которые сама Холландер именует «работой моды», то лучшего источника вам не найти.

Метки: критика, новинка, анонс, разбор, соо Книги
12:43 02.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Это неприлично! Руководство по сексу, манерам и премудростям замужества для викторианской леди.

.

Книга Терезы ОʼНил выдержана в респектабельном жанре страшилок об ужасах жизни в прежние времена и рассказывает преимущественно о телесной, физиологической стороне жизни женщины в XIX веке. Поступательно двигаясь от всевозможных ухищрений, призванных придать женщине привлекательность в глазах противоположного пола, в сторону бытовых тягот супружества, ОʼНил широкими мазками рисует картину бедственного положения женщины в эпоху, которая многим представляется изысканной и галантной. Впрочем, драматизм того, о чем она пишет, отчасти скрадывается легким и обаятельным тоном повествования: всевозможные ужасы перемежаются у ОʼНил шутками и остроумными параллелями с сегодняшним днем, призванными убедить читательницу в несравненном превосходстве ее образа жизни над тем, который выпал на долю несчастных викторианок.

Что же такого ужасного в жизни женщины XIX века? Прежде всего, конечно, страшно неудобная одежда и полное отсутствие гигиены. Женщины практически не мылись (мытье головы было рекомендовано в среднем раз в месяц, а теплые ванны считались излишеством и верным путем к распущенности), а их одежда — за вычетом нижних рубашек — не предполагала стирки и при этом носилась годами. В многослойных роскошных нарядах, которыми мы любуемся на портретах, было одновременно удушающе жарко и чудовищно холодно, поскольку вплоть до начала ХХ века штанины женских панталон не были сшиты, то есть, попросту говоря, еще каких-нибудь сто лет назад женщины в любую погоду и во все дни месяца ходили без трусов. А еще, разумеется, от женщин пахло, и тяжелые запахи немытого тела приходилось заглушать не менее тяжелыми парфюмерными ароматами.

Уход за собой был практически недоступен, косметика жестоко порицалась обществом (и небезосновательно — самые лучшие белила того времени делались на основе смертельно опасного свинца), а лучшим способом сохранить цветущую молодость кожи считалось сырое мясо — его рекомендовалось привязывать к лицу на ночь.

Удивительно, но при таких исходных данных женщины еще ухитрялись находить себе спутников жизни. Впрочем, по мнению ОʼНил с этого момента — собственно, с первой брачной ночи, во время которой стыдливая невеста должна была по мере сил изображать бесчувственное бревно, и начинались настоящие женские страдания, по сравнению с которыми сырое мясо на лице могло показаться праздником. Бесконечное рождение детей (из которых выживала едва ли треть), возведенные в статус нормы супружеские измены, бесконечные хлопоты по хозяйству, отсутствие квалифицированной медицинской помощи и социально одобряемая тирания со стороны мужа служат лишь преддверием к неизбежному итогу — одинокой старости, болезням и чудовищно ранней по нашим меркам смерти.

Книга ОʼНил в самом деле вызывает сначала оторопь, а вслед за ней — прилив острейшей благодарности за тот комфорт и свободы, которыми женщины наслаждаются сегодня. Однако если «Это неприлично» — не первая историческая книга, которую вы читаете, вы без труда разоблачите ее главный — и в сущности единственный — недостаток. Автор с наивным прогрессизмом полагает (ну, или делает вид, что полагает), будто количество удобств напрямую транслируется в количество счастья, и игнорирует счастливую способность человеческого мозга многие аспекты повседневности воспринимать некритично, как должное. Иными словами, показывая, как несчастливы были женщины викторианской эпохи по сравнению с их ухоженными, чистыми и самостоятельными праправнучками, ОʼНил совершает типовую ошибку начинающего историка, привычно меряющего прошлое единой меркой сегодняшнего дня и самодовольно ахающего от того «скотства» и «зверства», которое мерещится ему в прошлом.

Еще одна важная вещь, касающаяся книги Терезы ОʼНил, которую нечестно будет утаить от русского читателя, это очень низкое качество перевода и редактуры. Некоторые фрагменты, похоже, пошли в печать вовсе без вычитки, поэтому в том случае, если уровень английского вам позволяет, а тема кажется интересной, лучше и надежнее сразу обратиться к оригиналу.

Метки: критика, новинка, соо Книги
13:35 30.09.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Мэри Бирд. Женщины и власть: Манифест.

.

В России кембриджского профессора Мэри Бирд знают как автора замечательной книги «SPQR» и ведущую передачи о Древнем Риме на телеканале Discovery. На родине же, в Англии, Бирд известна в первую очередь как яркий, едва ли не скандальный публицист и гражданская активистка. Нынешняя маленькая книжка, в которую вошли две публичные лекции, переработанные в эссе, — порождение именно этой, второй, ее ипостаси.

Полностью исключить свой антиковедческий опыт Бирд не может, поэтому открывает книгу эпизод из гомеровской «Одиссеи». Пенелопа пытается критиковать певца, исполняющего на пиру слишком грустную песню, но Телемах решительно затыкает ей рот, настоятельно рекомендуя матери вернуться в свои покои, к более подобающим женщине занятиям. По мнению автора, эта сцена исчерпывающе иллюстрирует многовековую мужскую монополию на публичное высказывание, которое в свою очередь лежит в основе всякой власти в сегодняшнем мире. Со времен античности право на публичную речь признается за женщиной только в двух случаях: если она говорит с позиции жертвы (как, например, изнасилованная развратным царевичем Тарквинием римлянка Лукреция) или когда она выступает от лица женщин в целом (как Лисистрата из одноименной комедии Аристофана, от имени всех афинянок требующая прекращения войны).

Как результат, по мнению Мэри Бирд, любая женщина, претендующая на нечто большее — на право представлять все человечество, свою страну или хотя бы профессиональную группу, по сути дела, вторгается на священную мужскую территорию. Для того чтобы преуспеть в этом недружественном пространстве, женщинам приходится перенимать мужские привычки и вообще всячески мимикрировать. Так, самые известные женщины-политики последних десятилетий, Маргарет Тэтчер и Ангела Меркель, были вынуждены искусственно «занижать» тембр собственного голоса, поскольку «писклявая» и «визгливая» женская речь, звучащая с трибуны, по сей день воспринимается как нарушение негласных табу. Если же женщине, претендующей на тот или иной сегмент власти, случится сделать ошибку, ее критикуют несравненно жестче и грубее, чем критиковали бы в аналогичной ситуации мужчину.

Из сложившейся ситуации Мэри Бирд видит два выхода. Первый — и самый очевидный — подождать: время очевидным образом работает на женщин, и уже сегодня заметно, что социальные конвенции меняются. Второй же — куда более интересный (и тот, ради которого, в сущности, писалась вся книга) — состоит в необходимости демонтировать само понимание власти. В своем нынешнем виде этот концепт маркирован как мужской, и механически встроить в него женщину трудно, если вообще возможно. Это означает, что женщинам нужно не бороться за место внутри того, что им в принципе не подходит, но вместо этого деконструировать и переосмыслять идею власти как таковой, постепенно лишая ее сакральности, а вместе с ней и специфически маскулинных черт.

Книга Бирд не случайно имеет подазголовок «манифест»: помимо некоторой задиристости стиля, это означает, что многие важные мысли в ней скорее обозначены, чем раскрыты, а аргументация выглядит фрагментарной и прерывистой. Иными словами, искать в «Женщинах и власти» исчерпывающий анализ вынесенного в заглавие феномена не стоит. И тем не менее, многие идеи, сформулированные в книге, выглядят крайне перспективно и позволяют посмотреть на борьбу женщин за свои права (в первую очередь, за право на власть и публичность) под новым — и весьма необычным — углом.

Метки: книги, критика, новинки
22:00 06.09.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Селеста Инг. И повсюду тлеют пожары. М.: Фантом Пресс, 2018. Перевод А. Грызуновой

В своей новой книге американка китайского происхождения Селеста Инг словно намеренно старается сделать все не так, как в принесшем ей популярность дебюте «Все, чего я не сказала». Тема культурной идентичности и интеграции, ключевая для предыдущего романа, на сей раз вынесена на периферию, как и тема непосильных родительских ожиданий, способных сломать хребет нервному и чувствительному подростку. На сей раз в фокусе внимания Инг — конфликт порядка и хаоса, мира структурированного и прозаичного с одной стороны и мира творческого, свободного и бесшабашного с другой. Причем, несмотря на попытку объективности, читатель довольно быстро понимает, на чьей стороне симпатии автора: конечно же, плодотворный хаос в глазах Селесты Инг несравненно лучше скучного и косного мира надежности и достатка, которому она и выносит приговор с максимальной серьезностью и прямотой.

Пригород Кливленда Шейкерс-Хайтс — царство благополучия и благопристойности, а семья Ричардсонов (папа — успешный юрист, мама — журналист местной газеты, четверо красивых и умных детей-подростков, безупречный дом, идеальный газон) — его образцовые обитатели. Они хорошо образованны и успешны, у них широкие взгляды, им не чужды благородные порывы — конечно, если они не идут вразрез с общепринятыми нормами. Они счастливы и гармоничны в своем сонном мирке (если не считать, конечно, отдельных эскапад неукротимой Иззи, их младшей дочери), покуда миссис Ричардсон не решает сделать доброе дело — сдать за бесценок ненужный ей домик по соседству странной парочке: бездомной (и, очевидно, гениальной) художнице Мие и ее пятнадцатилетней дочери Перл.

С этого момента все у Ричардсонов идет наперекосяк. Мия, немногословная, аккуратная, работящая и с виду совсем не опасная, не готова играть по правилам, принятым в Шейкерс-Хайтс. Она поддерживает нищую китайскую эмигрантку, отказавшуюся от своей новорожденной дочери и теперь пытающуюся вернуть ее себе, отобрав малышку у состоятельной четы Маккала — идеальных усыновителей и ближайших друзей миссис Ричардсон. Мия отогревает и приручает бунтарку Иззи, собственным примером демонстрируя той, что стремление к свободе от условностей — вовсе не порок. Она показывает обывателям Шейкерс-Хайтс принципиально иной способ жизни — странный, рискованный, и в то же время таящий в себе множество радостей, недоступных людям с постоянной работой и стабильным доходом.

Ну а дочь Мии, темноволосая красавица Перл, вбивает смертельный клин между двумя сыновьями Ричардсонов — красавцем-спортсменом Трипом и романтичным мечтателем Сплином. Надо ли говорить, что всего этого миссис Ричардсон стерпеть не сможет: отбросив маску ханжеской добродетели, она начинает рыться в таинственном прошлом Мии и Перл, извлекая на свет факты, которым лучше было бы навеки остаться в тени. И эти открытия влекут за собой последствия поистине катастрофические и необратимые для всех участников драмы.

Одна из фундаментальных идей Селесты Инг — это недопустимость культурной апроприации: так, именно с ней борется Мия, вставая на сторону биологической матери против белых приемных родителей. И тем не менее, бичуя порядок и вознося на пьедестал нонконформистский хаос (даже формально поверженная, Мия покидает Шейкерс-Хайтс с высоко поднятой головой), Инг совершает именно тот грех, который сама же порицает. Ее попытка говорить от лица бунтарей, по сути дела, представляет собой именно культурную апроприацию — казалось бы, не ей, молодой женщине из обеспеченной семьи, уроженке богатого пригорода и выпускнице престижного университета, с подростковой страстью воспевать романтику объедков, обносков и духовных исканий.

Если бы с подобным художественным высказыванием выступила Джаннет Уоллс, создательница автобиографической книги «Замок из стекла» (Уоллс выросла с родителями-хиппи и на собственной шкуре испытала все прелести подобной «романтики»), к этому можно было бы отнестись всерьез. Но благополучнейшая Селеста Инг, прославляющая антибуржуазный побег и бунт, выглядит немногим лучше самой несимпатичной своей героини миссис Ричардсон, убежденной, что любому ребенку — в том числе китайскому — всегда лучше в богатой и просвещенной белой семье.

Метки: критика, новинка, разбор, соо Книги
18:24 05.09.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Гаэль Фай. Маленькая страна

Небольшой роман французского рэпера Гаэля Фая — это классический текст об утраченном рае детства, трогательный, наивный и примечательный, в общем, только необычной локализацией этого рая.

Герой «Маленькой страны» — и очевидное авторское альтер-эго —одиннадцатилетний Габи живет в Бужумбуре, столице африканского Бурунди, в благополучной, на первый взгляд, семье французского застройщика и его красавицы-жены, беженки из соседней Руанды. Габи ходит во французскую школу в компании соседских ребят — таких же, как он, благовоспитанных детей от смешанных браков — невинно озорничает, лакомится крокодилятиной в собственный день рождения, влюбляется по переписке во французскую девочку, намеренно не замечая тревожных сигналов извне. А меж тем, подточенный материнскими неврозами, рушится брак его родителей; имущественный разрыв между немногочисленными белыми, оставшимися в стране, и чернокожим населением, не поддается осмыслению; в Бурунди неспокойно, но самое страшное, из Руанды, где осталась семья его матери-тутси, уже вовсю звучат призывы к братоубийственной резне. Маленький островок мира под ногами Габи сжимается, кровавый кошмар уже плещется у самого порога и понятно, что рано или поздно он ворвется внутрь.

Обсуждение книг, построенных на персональном и, очевидно, очень травматическом опыте автора, — занятие, требующее от критика колоссальной самоуверенности, граничащей с жестокостью. Пожалуй, в случае Гаэля Фая важно отметить, что, описывая отчаянные попытки героя удержаться в круге детских проблем, любой ценой — в том числе посредством избирательной слепоты к чужим страданиям — не встретиться лицом к лицу с ужасом взрослой жизни, автор вплотную подходит к рубежам настоящей высокой прозы. Что его рассказ о Бурунди кажется одновременно поэтичным, неожиданным и убедительным. Что отказ от поиска хороших и плохих, правых и виноватых в заведомо неразрешимой с этических позиций ситуации делает автору честь. Что если вам нравятся «Рыбаки» Чигози Обиомы или «Бегущий за ветром» Халеда Хоссейни, то «Маленькая страна» — явление того же ряда и определенно той же природы. Однако если вам хочется прочесть по-настоящему выдающийся роман о трагедии в Руанде, то лучше все же обратиться к безжалостному и великолепному «Воскресному дню у бассейна в Кигали» канадца Жиля Куртманша.

.

Метки: критика, соо Книги, Г.Юзефович
16:03 31.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Роман Маленькая страна

Гаэль Фай. Маленькая страна. М.: АСТ, CORPUS, 2018. Перевод Н. Мавлевич

Небольшой роман французского рэпера Гаэля Фая — это классический текст об утраченном рае детства, трогательный, наивный и примечательный, в общем, только необычной локализацией этого рая.

Герой «Маленькой страны» — и очевидное авторское альтер-эго —одиннадцатилетний Габи живет в Бужумбуре, столице африканского Бурунди, в благополучной, на первый взгляд, семье французского застройщика и его красавицы-жены, беженки из соседней Руанды. Габи ходит во французскую школу в компании соседских ребят — таких же, как он, благовоспитанных детей от смешанных браков — невинно озорничает, лакомится крокодилятиной в собственный день рождения, влюбляется по переписке во французскую девочку, намеренно не замечая тревожных сигналов извне. А меж тем, подточенный материнскими неврозами, рушится брак его родителей; имущественный разрыв между немногочисленными белыми, оставшимися в стране, и чернокожим населением, не поддается осмыслению; в Бурунди неспокойно, но самое страшное, из Руанды, где осталась семья его матери-тутси, уже вовсю звучат призывы к братоубийственной резне. Маленький островок мира под ногами Габи сжимается, кровавый кошмар уже плещется у самого порога и понятно, что рано или поздно он ворвется внутрь.

Обсуждение книг, построенных на персональном и, очевидно, очень травматическом опыте автора, — занятие, требующее от критика колоссальной самоуверенности, граничащей с жестокостью. Пожалуй, в случае Гаэля Фая важно отметить, что, описывая отчаянные попытки героя удержаться в круге детских проблем, любой ценой — в том числе посредством избирательной слепоты к чужим страданиям — не встретиться лицом к лицу с ужасом взрослой жизни, автор вплотную подходит к рубежам настоящей высокой прозы. Что его рассказ о Бурунди кажется одновременно поэтичным, неожиданным и убедительным. Что отказ от поиска хороших и плохих, правых и виноватых в заведомо неразрешимой с этических позиций ситуации делает автору честь. Что если вам нравятся «Рыбаки» Чигози Обиомы или «Бегущий за ветром» Халеда Хоссейни, то «Маленькая страна» — явление того же ряда и определенно той же природы. Однако если вам хочется прочесть по-настоящему выдающийся роман о трагедии в Руанде, то лучше все же обратиться к безжалостному и великолепному «Воскресному дню у бассейна в Кигали» канадца Жиля Куртманша.

.

Метки: критика, роман, новинки, Галина Юзефович
13:22 28.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Роман о жизни в индейской резервации,

Луиза Эрдрич. Лароуз. М.: Эксмо, 2018. Перевод М. Тарасова

Автор, берущийся говорить от лица определенной, четко очерченной группы — будь то представители редкой профессии, жители небольшого поселка или, к примеру, малый народ Севера — почти всегда попадает в ловушку читательских интерпретаций. За достоверность и уникальность ему приходится расплачиваться универсальностью: чем уже и конкретнее заданы повествовательные рамки, тем сложнее среднестатистическому читателю соотнести себя с героями, а в их жизненных коллизиях разглядеть не экзотическое, но всеобщее. Луизе Эрдрич, американской писательнице с индейскими корнями, это удается, лучше многих. Ее роман «Лароуз», рассказывающий о жизни в резервации племени оджибве — это одновременно и невероятной силы общечеловеческая драма, и детальное погружение в быт сегодняшних коренных американцев.

Ландро Айрон во время охоты случайно убивает соседского сына, маленького Дасти. Чтобы возместить соседям их страшную потерю, они с женой Эммалайн по старому индейскому обычаю решают отдать им собственного ребенка — пятилетнего родительского любимчика Лароуза. Лароуз — неслучайное имя для семьи Эммалайн: в каждом поколении с незапамятных времен это имя носит один человек — чаще женщина, но иногда и мужчина. И каждый из этих Лароузов обладает способностью видеть мертвых и объединять в себе два мира — мир людей и мир духов. История маленького Лароуза Айрона и двух его семей — старой и новой, которые он тоже сумеет объединить в общей утрате, скорби и взаимном прощении — становится окном, которое Эрдрич распахивает для нас в мир современных индейцев.

Прошлое народа оджибве — от захвата их земель в середине XIX века до политики принудительной ассимиляции в ХХ веке, и его настоящее, показанное через судьбы индейцев и метисов, то цепляющихся за свою идентичность, то пытающихся от нее оторваться, — вот главный предмет Луизы Эрдрич, самодостаточный, но парадоксальным образом не герметичный. Организуя для своего читателя прогулку по резервации, писательница ведет себя наперекор всем стандартным экскурсоводским правилам: почти ничего не объясняет и не комментирует, не наводит красоты и порядка, не сгущает красок, не повышает голоса, говоря о страшном и трагическом, но главное, не акцентирует внимания на экзотическом и необычном. Как результат, мы проникаем в романную действительность словно с черного хода — внезапно обнаруживаем себя внутри будничной, обыденной жизни, не предполагающей оценки и отстройки, просто существующей независимо от нашего взгляда.

Именно эта нарочитая негромкость, принципиальный отказ от «туристического» остранения, патетики и развернутых экспликаций позволяет прочесть историю маленького Лароуза, его родных и приемных родителей, его сестер, его далеких и не очень далеких предков, современников и соседей как историю по-настоящему всеобщую, глобальную, не имеющую ни национальных, ни региональных, ни временных границ. Трагический, мощный, просторный и в то же время совершенно особенный в том, что касается сеттинга и реалий, роман Луизы Эрдрич — прекрасный пример триумфального преодоления локальности и редкое проявление подлинного мультикультурализма, о котором многие говорят, но почти никто не видел своими глазами. Галина Юзефович,литературный критик

Метки: критика, новинки, разбор, соо Книги
09:56 01.07.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Новинки Два романа о пчелах

Майя Лунде. История пчел. М.: Фантом Пресс, 2018. Перевод А. Наумовой

В Англии XIX века деревенский лавочник Уильям Сэведж с трудом выкарабкивается из тяжелейшей депрессии. В омут отчаяния Уильяма толкнуло запоздалое осознание того, что он — подававший надежды натуралист — променял блестящую будущность в науке на постылый брак с черствой занудой и выводок несносных дочерей, которым только и нужно, что еда да тряпки. Спасительной ниточкой, тянущей Уильяма из бездны, становится работа над принципиально новой конструкцией улья: в отличие от примитивных и губительных для пчел соломенных ульев, деревянный «стандартный улей Сэведжа» должен стать одновременно практичным подспорьем для пчеловодов и в то же время верным (и гуманным!) помощником ученых в деле изучения и доместикации пчел.

В 2007 году американский фермер Джордж, простоватый добряк и тихоня, борется сразу с двумя напастями: во-первых, с его фамильной пасеки начали загадочно исчезать целые пчелиные семьи; а во-вторых, его единственный сын Том не питает ни малейшей склонности к пчеловодству и задумал посвятить себя писательству.

Ну и наконец, молодая китаянка Тао живет с мужем и трехлетним сыном Вей-Венем в мрачном будущем, когда пчелы полностью исчезли. Теперь растения приходится опылять вручную, на это уходят все силы изрядно поредевшего человечества, но на земле все равно свирепствует голод. В свой редкий выходной Тао с семьей отправляется на прогулку, где с Вей-Венем случается беда: малыш внезапно начинает задыхаться, теряет сознание, и подоспевшие на место врачи забирают его у родителей. С этого момента для Тао начинается время неизвестности, страха и бесплодных поисков сына по закоулкам лишенного надежды мира.

Молодая, но уже очень популярная во всем мире норвежка Майя Лунде — из той породы писателей, для которых главной в книге является мораль. Именно поэтому на протяжении всего романа она с несколько утомительной настойчивостью будет напоминать читателю, что экология — это очень важно, дорога в ад вымощена маленькими компромиссами, мед нужен самим пчелам, а девочки — сюрприз! — ничем не хуже мальчиков.

Но если совершить небольшое усилие и отвлечься от зудящей пропаганды «всего хорошего против всего плохого», то окажется, что «История пчел» — это не только энвайронменталистский роман-памфлет, но и три отличные, элегантно переплетенные и зарифмованные новеллы, каждая с собственной завязкой, интригой и кульминацией. А прошивающая все три части идея поколенческой преемственности — неожиданная, но счастливая в случае Уильяма, парадоксальная и драматичная в истории Джорджа и надрывно-трагическая у Тао — формирует второй, куда более содержательный, смысловой уровень романа, который заставляет если не забыть о назойливом морализаторстве первого, то, во всяком случае, принять его со смирением.

Лалин Полл. Пчелы. М.: ЭКСМО, 2018

Фэнтези из жизни антропоморфных животных, прямо скажем, не редкость: героями масштабных саг регулярно оказываются то кролики (как в «Обитателях холмов» Ричарда Адамса), то коты (как в бесконечном подростковом сериале «Коты-воители»), то мыши, белки и прочие мелкие грызуны (как в «Хрониках Рэдволла» Брайана Джейкса). Даже коллективным насекомым уже выпадала честь становиться литературными протагонистами — так, француз Бернар Вербер посвятил целую трилогию муравьям и муравейникам.

Иными словами, поместив в центр своего повествования пчелиный улей, молодая англичанка Лалин Полл не сделала, на первый взгляд, ничего принципиально нового. Тем не менее, «Пчелы» — совершенно оригинальное высказывание, не похожее ни на одну из перечисленных книг. Отказываясь «очеловечивать» своих героев и достаточно вольно интерпретируя научные данные, Лалин Полл создает мир цельный, обманчиво реалистичный и в то же время завораживающе инаковый, а после конструирует внутри этого мира безукоризненно логичную историю.

Флора 717 принадлежит к презренной касте неприкасаемых — и она, и все ее сестры-флоры родились уборщицами. Флоры никогда не покидают улей; в случае опасности ими жертвуют в первую очередь; их роль — выносить отходы, таиться в темноте, довольствоваться самой грубой пищей и терпеть унижения. Однако Флора 717 отличается от своих товарок — она очень крупная, выносливая и уродливая, а еще у нее есть тайна, способная как погубить родной улей, так и спасти его от бед. Начав с самого низа социальной иерархии, Флора делает головокружительную карьеру: становится сначала пчелой-нянькой, а потом и вовсе переходит в элитное подразделение полевок — вольных летуний, снабжающих улей пропитанием. Однако в глубине улья зреет скрытое до поры зло, единство сестер нарушено, и теперь только от Флоры — то ли избранной, то ли проклятой — зависит, выживет их род или погибнет.

Расположенные на стыке социальной антиутопии, прикладной энтомологии, детектива и научной фантастики «Пчелы» — книга, которую начинаешь читать с недоверием, читаешь с нарастающим восхищением, а заканчиваешь, чуть ли не приплясывая от волнения. Героини Лалин Полл (большая часть персонажей — недоразвитые самки), остаются пугающе другими и не похожими на нас, но в то же время вызывают острейшее, почти болезненное сопереживание. Неплохое достижение, учитывая, что речь в «Пчелах» идет о чешуекрылых существах с фасетчатыми глазами и шестью лапками, живущих лишь несколько месяцев и разговаривающих посредством запахов и танцев.

Галина Юзефович

Метки: критика, новинки, Обзор, соо Книги
19:33 22.03.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Хлоя Бенджамин. Бессмертники.

Есть такие романы, которые словно специально созданы для определения «добротный». «Бессмертники» Хлои Бенджамин определенно из их числа: четырехчастная сага о двух сестрах и двух братьях едва ли оставит в сердце читателя особо глубокий след, но почти наверняка обеспечит его неплохим набором впечатлений, а если повезет, то и парой нетривиальных мыслей.

Знойным летом 1969 года четверо детей из семьи Голдов — 13-летняя Варя, 11-летний Дэниэл, 8-летняя Клара и 7-летний Саймон — ускользнув от родительской опеки, отправляются к гадалке, поселившейся по соседству. Они и сами толком не знают, чего ждут от этого визита, и, вероятно, именно потому и получают от странной женщины с двумя тощими косицами не то подарок, не то смертельное проклятие — каждому из них гадалка предсказывает дату его смерти. В этой точке единое русло романа разделяется на четыре рукава — по числу героев, каждый из которых применяет собственную стратегию взаимодействия с полученным пророчеством.

Саймон, самый младший, едва достигнув 17-летия, сбегает из родного Нью-Йорка, чтобы отправиться в Сан-Франциско — в те годы столицу американского гей-двжиения. Саймон знает, что жить ему недолго, и бросается навстречу всем радостям и соблазнам, которые может предложить ему «самый развратный» город США. Секс, алкоголь, балет, любовь — и закономерная смерть от СПИДа строго в назначенный день, вскоре после двадцатого дня рождения.

Следующая на очереди, рыжеволосая Клара, с детства бредит магией и фокусами. Она убеждена, что сцена способна оградить ее от предсказанной ранней смерти, и с безоглядной страстью отдается любимому делу. Однако то, что поначалу кажется ей надежной дорогой к бессмертию, оборачивается гибельной ловушкой: не в силах противостоять силе пророчества, Клара решает самостоятельно сделать шаг ему навстречу, покинув мужа, маленькую дочь и наметившуюся было успешную карьеру фокусника.

Самый нормальный, обычный и здравый из всех Голдов, Дэниэл, выбирает спокойную и надежную карьеру врача и находит гармонию в тихом бездетном браке. Он почти забывает о назначенном ему гадалкой сроке, однако незадолго до роковой даты его жизнь дает трещину — Дэниэл лишается любимой работы, его мучает тоска по умершим брату и сестре, и череда случайных, вроде бы, событий в свой черед подводит и его к смертной черте.

И лишь старшая, Варя, ученый-геронтолог, получившая от гадалки самый щедрый прогноз, посвящает свою жизнь не иллюзорной, но вполне действенной, практической борьбе со старением и увяданием. Варе удается вывести весьма необычную формулу если не бессмертия, то во всяком случае долголетия: живое существо может жить долго, почти бесконечно, при условии отказа от продолжения рода и любых форм гедонизма.

В принципе, романов о самосбывающихся пророчествах написано немало (из последних трудно не вспомнить блестящий «Ф» немца Даниэля Кельмана), и Хлое Бенджамин не удается сколько-нибудь радикально расширить границы этой темы. Ее «Бессмертники» — немного скованная, но по-своему обаятельная попытка еще раз пройти многократно хоженой дорожкой и посмотреть, как по-разному страх смерти и осознание ее неизбежности влияют на разных людей. Однако запечатленные в романе образы развеселого Сан-Франциско 70-, угарного Лас-Вегаса 80-х, добропорядочного буржуазного Нью-Йорка 90-х хороши и самодостаточны настолько, что, в общем, окупают концептуальную вторичность магистрального сюжета.

Метки: критика, новинка, содержание, соо Книги
20:25 21.03.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

К чему приводит роман, когда ему 19, а ей — под 50...Впервые на русском выходит "Одна история" — новейший (опубликован в Британии в феврале 2018 года) роман прославленного Джулиана Барнса, лауреата Букеровской премии, командора Французского ордена искусст

Наверное, вы предвосхищаете события, но я вас не виню. Услышав историю нового знакомства, мы привычно помещаем ее в готовую рубрику. Со стороны виднее, где общее место, где банальность, тогда как сами участники событий видят лишь то, что глубоко лично и могло произойти только с ними. Мы говорим: до чего же предсказуемо; они говорят: как неожиданно! В ту пору, да и много лет спустя при мысли о нас двоих меня вечно преследовала нехватка слов — во всяком случае, уместных — для описания наших отношений. Кстати, это, видимо, распространенная иллюзия: влюбленным свойственно считать, будто их история не укладывается ни в какие рамки и рубрики.

Моя мама, естественно, не страдала от нехватки слов.

Как уже было сказано, я подвез миссис Маклауд до дома — и ничего не произошло. Такое повторилось еще раз, потом еще. Впрочем, «ничего» можно понимать по-разному. Не было ни прикосновений, ни поцелуев, ни признаний, не говоря уже об интригах и планах. Однако уже тогда, судя по одним лишь нашим позам, еще до того, как миссис Маклауд со смехом бросила мне пару фраз, прежде чем уйти по дорожке к дому, между нами зрел сговор. Заметьте: не сговор о каких-либо действиях. А просто сговор, в силу которого и она, и я в большей степени становились самими собой.

Будь у нас на уме интрига или план, мы бы держались иначе. По всей вероятности, назначали бы тайные встречи, шифровали свои намерения. Но мы были сама невинность, а потому меня поразило, когда мать, нарушив невыносимую скуку домашнего ужина, вдруг спросила:

— Мы теперь подрабатываем частным извозом?

Ответом ей был мой недоуменный взгляд. Мать вечно прижимала меня к стенке. Отец по характеру был мягче и не судил слишком строго. Всегда надеялся, что проблемы рассосутся сами собой, не будил лиха, пока оно тихо, и не гнал волну; мать же, напротив, смотрела правде в глаза и не заметала мусор под ковер. Именно таким набором затертых клише я и характеризовал скрипучую телегу родительского брака в свои бескомпромиссные девятнадцать лет. Впрочем, коль скоро берешься судить, надо признаться, что «скрипучая телега» — тоже затертое клише. Но в студенческие годы я ничего такого не признавал, а потому испепелил мать молчаливой враждебностью.

— Миссис Маклауд того и гляди растолстеет, если ты не оставишь ей возможности ходить пешком, — желчно гнула свое моя мать.

— Она постоянно играет в теннис. — Я изобразил небрежность.

— Миссис Маклауд, — продолжала мама. — Как ее по имени?

— Понятия не имею, — солгал я.

— Ты знаком с Маклаудами, Энди?

— В гольф-клуб ходит некий Маклауд, — сказал отец. — Коротышка, толстяк. По мячу бьет с ненавистью.

— Не пригласить ли нам их на бокал хереса?

От такой перспективы я содрогнулся, но папа ответил:

— Да как-то повода не предвидится.

— Ладно, там видно будет. — Но мать не собиралась отступаться. — Мне казалось, у нее велосипед есть.

— Сколько ты всего о ней вдруг знаешь-то! — фыркнул я.

— Ты как со мной разговариваешь, Пол? — Мать залилась краской.

— Оставь парня в покое, Бетс, — беззлобно сказал отец.

— Это не я должна оставить его в покое.

— Мамочка, можно, пожалуйста, выйти из-за стола? — заскулил я тоном восьмилетнего мальца.

Если со мной тут обращались как с ребенком, то...

— А может, и стоит позвать их на бокал хереса.

Я не понял: то ли отец вообще ничего не соображает, то ли причудливо иронизирует.

— И ты придержи язык! — взвилась мать. — Он не от меня нахватался дерзостей.

Назавтра я опять пошел в теннисный клуб и через день тоже. Без всякого настроения играя микст с двумя Каролинами и одним Хьюго, на корте позади нас я заметил Сьюзен. Пока она была у меня за спиной, все шло обычным порядком. Но когда мы поменялись сторонами и я сквозь пару соперников увидел, как она раскачивается с пятки на носок, готовясь к приему подачи, счет нашей партии тут же перестал меня интересовать.

Потом я предложил ее подвезти.

— Только если ты на машине.

Я промямлил нечто маловразумительное.

— Чтоский, мистер Кейси?

Стоим лицом друг к другу. Мне не по себе — и одновременно легко. На ней все то же теннисное платье, и меня гложет вопрос: эти зеленые пуговки действительно расстегиваются или нашиты для красоты? Такие женщины мне прежде не встречались. Наши лица — на одном уровне: носы, губы, уши. Она явно думает о том же.

— На каблуках я бы возвышалась над сеткой, — говорит она. — А так мы на равных: глаза в глаза.

Не могу взять в толк: это с ее стороны уверенность или нервозность, обычная ли это манера или адресованная мне одному. Судя по разговору — флиртует, но тогда я этого не ощущал.

Складной верх своего «моррис-майнора» я опустил. Если, черт побери, я занимаюсь частным извозом, пусть Деревня, будь она трижды проклята, полюбуется на пассажиров. Точнее, на пассажирку.

— Да, кстати, — начинаю я, сбрасывая скорость и переключаясь на вторую передачу. — Мои родители, кажется, хотят пригласить вас с мужем на бокал хереса.

— Силы небесные! — Она зажимает рот ладонью. — Мистера Слоновьи Брюки я никуда с собой не беру.

— Почему вы его так называете?

— Да как-то само собой вышло. Развешивала его одежду, и в глаза бросились эти серые шерстяные брюки, причем несколько пар, широченные, я подняла перед собой одну пару и подумала, что в таких штанах он может изображать на маскараде заднюю часть слона.

— Он бьет по мячу с ненавистью, как говорит мой отец.

— Да, пожалуй. Что еще говорят?

— Мама говорит, что вы располнеете, если я постоянно буду вас подвозить.

Ответа нет. Я торможу возле ее дома и смотрю вдаль. Она сидит с озабоченным, если не мрачным видом.

— Порой я забываю о других. Об их существовании. То есть о посторонних. Прости, Кейси, быть может, мне следовало... ну, не то чтобы... господи...

— Ерунда, — твердо заявляю я. — Вы же сами сказали, что у молодого человека вроде меня должна быть хоть какая-то репутация. Похоже, сейчас у меня репутация таксиста. На лето ее хватит.

Она все еще подавлена. Через некоторое время тихо произносит:

— Прошу, Кейси, не ставь на мне крест.

Да с какой стати, если я по уши втюрился?

Вообще говоря, какие слова можно подобрать в наше время для описания отношений между девятнадцатилетним юнцом, еще даже не вполне зрелым мужчиной, и сорокавосьмилетней женщиной? В таблоидах мелькают штампы типа «любительница свежатинки» и «карманный мальчик». Но в ту пору этих выражений еще не было, хотя почва для них готовилась заблаговременно. Можно вспомнить и французские романы, в которых немолодые женщины обучают юношей — о-ля-ля! — «искусству любви». Однако ничего французского в наших отношениях, да и в нас самих не наблюдалось. Взращенные Англией, мы использовали только эти морализаторские именования: блудница, распутница. Но в Сьюзен не было ровным счетом ничего от блудницы, а впервые в жизни услышав слово «распутница», она подумала, что это искаженное «распутица».

Сегодня мы свободно обсуждаем коммерческий секс, рекреационный секс. В прежние времена рекреационного секса не было. То есть, может, и был, только назывался по-другому. В то время, в том месте была любовь, был секс, а порой встречалось их сочетание, иногда неуклюжее, иногда гладкое, у кого-то удачное, у кого-то наоборот.

Вот мой разговор с родителями (читай: с матерью), типично английский разговор, в котором абзацы враждебности ужимаются до пары фраз.

— Но мне девятнадцать лет.

— Вот именно — всего девятнадцать.

Каждый из нас оказался у другого вторым: по сути, мы хранили квазицеломудрие. Я прошел инициацию — обычную смесь уговоров, тревог, суеты и оплошностей — с университетской подружкой в конце первого курса; Сьюзен, которая четверть века была замужем и родила двоих детей, не намного опередила меня в этом плане. Оглядываясь назад, можно сказать, что, будь у нас больше опыта, все могло бы сложиться иначе. Но кто из влюбленных станет оглядываться назад? И вообще, что я подразумевал: «больше опыта в сексе» или «больше опыта в любви»?

Впрочем, не буду опережать события.

В тот первый день, когда я в белоснежной форме вышел на корт с ракеткой «Данлоп максплай», в тесном помещении клуба устроили чаепитие. Как я понял, «костюмчики» все еще оценивали меня с точки зрения приемлемости. Проверяли, с учетом всех деталей, на степень принадлежности к среднему классу. Кто-то прошелся насчет длины моих волос, прихваченных головной повязкой. И почти сразу вслед за этим мне задали вопрос о политике.

Метки: критика, новинка, содержание, соо Книги
10:48 28.02.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Две книжные новинки

Литературный критик Галина Юзефович рассказывает о двух классических книжках, которые впервые издали на русском языке: «Змеиный перевал» ирландского романиста Брэма Стокера (автора «Дракулы») и «Пробуждение» американской писательницы Кейт Шопен.

Брэм Стокер. Змеиный перевал. СПб: Лимбус-Пресс, Издательство Константина Тублина, 2018. Перевод О. Чумичевой

В общественном сознании классик английской литературы Брэм Стокер остается автором одной-единственной книги — легендарного «Дракулы». Однако в действительности его перу принадлежит еще по меньшей мере одиннадцать романов и три сборника рассказов, ни один из которых никогда прежде не публиковался в России. Петербургское издательство «Лимбус-Пресс» взялось, наконец, ликвидировать этот пробел в образовании отечественного читателя и выпустило второй по известности роман Стокера «Змеиный перевал» (судя по издательским аннотациям, дальше намечается целая серия стокеровской прозы).

«Змеиный перевал» из числа книг, которые с первой же страницы наводят на мысли о позднесоветском детстве: именно такие романы считались золотым стандартом развлекательного чтения в СССР эпохи застоя. На трехстах компактных страницах Брэм Стокер ухитряется разместить и таинственные клады, и любовь, и пространные описания величественных пейзажей, и соперничество друзей, и кельтские предания, и роковое злодейство, и даже (для поклонников «Собаки Баскервилей») зловещие трясины — словом, все, что в 70-е годы сделало бы «Змеиный перевал» Святым Граалем книжного спекулянта и лучшим подарком подростку и не только.

Молодой застенчивый Артур Северн, еще недавно нищий сирота, а ныне наследник всех своих родных, приезжает погостить к знакомым в Западную Ирландию. Остановившись переждать бурю на постоялом дворе возле горы под названием Ноккалтекрор, Артур узнает одновременно и о делах давних, и о событиях самого последнего времени. В древности, согласно преданию, именно с Ноккалтекрора Святой Патрик начал изгнание змей из Ирландии, однако не смог одолеть страшного Змеиного Короля, который, по мнению местных жителей, до сих пор скрывается где-то под горой и прячет там свои несметные сокровища. Сейчас же на Ноккалтекроре поселился злобный «гомбин» (ростовщик) по имени Мердок, пытающийся правдами и неправдами отнять землю у своего соседа, доброго и порядочного фермера Джойса, которому симпатизируют все местные жители. Не успевают добрые поселяне закончить свой рассказ, как на пороге появляются упомянутый Джойс вместе со своим заклятым врагом, и с этого момента жизнь Артура оказывается неразрывно связана с горой Ноккалтекрор, ее обитателями, а главное, конечно, с загадочной девушкой — дочерью фермера Джойса Норой, своевольной дикаркой и ласковой кошечкой одновременно (популярный типаж викторианской героини).

Для человека, читавшего «Дракулу» Брэма Стокера — роман не только крайне успешный, но и бесспорно замечательный, «Змеиный перевал» скорее всего покажется ступенькой вниз. Готический антураж в нем смотрится на скорую руку намалеванным задником (вообще, преувеличенная, едва ли не гротескная театральность — одна из доминирующих и не сказать, чтобы самых привлекательных черт романа), герои сводимы к конечному набору функций, а после первого же упоминания загадочного «блуждающего» болота у читателя не останется сомнений, какой смертью в финале погибнет злодей. И тем не менее, ощущение некоторой добротной основательности и надежной старомодной мейнстримовости делает «Змеиный перевал» чтением в высшей степени комфортным и согревающим. Наводящим, как уже было сказано, на мысли о советском детстве, зиме и ангине или, напротив, о каникулах, деревне и сладостной летней неге. Да и для ночного пересказа в пионерском лагере сгодится лучше некуда.

Кейт Шопен. Пробуждение. М.: РИПОЛ Классик, 2017. Перевод Е. Богдановой

В отличие от «Змеиного перевала» Брэма Стокера «Пробуждение» Кейт Шопен — головокружительный образец подлинно высокой классики, которую, в общем, уже и не рассчитываешь встретить за пределами традиционного канона, а встретив, испытываешь одновременно восхищение и обиду — где же его прятали все эти годы, почему этой книги не было у нас раньше. Один из главных романов американской литературы рубежа XIX-XX веков, книга, повлиявшая на Теннесси Уильямса, Уильяма Фолкнера и далее на всю традицию южного романа до «Маленького друга» Донны Тартт включительно — опубликован, наконец, по-русски, и это новость не просто хорошая, а по-настоящему замечательная.

Представьте себе текст, растущий из «Жизни» Ги де Мопассана, «Женского портрета» Генри Джеймса и «Анны Карениной» Льва Толстого, в котором уже вполне различимы предвестники «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл и который в то же время сияет всеми красками цветущего и солнечного креольского Юга. Если этот мысленный эксперимент вам удался, можете считать, что вы составили некоторое представление о романе Кейт Шопен «Пробуждение».

28-летняя Эдна Понтелье, супруга успешного бизнесмена и мать двух очаровательных сыновей-погодков, отдыхает летом на острове Гранд-Айл неподалеку от Нового Орлеана в пансионе мадам Лебрен. Муж приезжает к ней на выходные, а безмятежные, бездумные и пустые будние дни Эдна проводит, болтая с другими дачниками, купаясь в море, рисуя акварели и заигрывая с сыном хозяйки пансиона Робертом — молодым человеком, который позиционирует себя как «часть развлекательной программы». Из года в год Роберт аккуратно и почтительно ухаживает за приезжающими на отдых замужними дамами, внося тем самым приятное оживление в монотонную курортную жизнь. Однако то, что начинается как респектабельный и легальный летний флирт, внезапно перерастает в гибельную страсть: влюбившись в Роберта всерьез, Эдна переживает вынесенное в заглавие романа «пробуждение» и осознает себя совсем не той женщиной, которой считала себя прежде и которой ее желает видеть луизианский бомонд. Эдна открывает для себя телесную сторону любви, понимает, что несчастлива в своем стабильном и благополучном браке, а главное, приходит к неутешительному и несколько запоздалому выводу, что не создана для материнства и остро нуждается в самовыражении за пределами семьи. Конечно, при таких исходных данных трагическая развязка неизбежна, причем главной ее причиной становится не столько давление консервативного общества (оно в романе предстает скорее растерянным и напуганным силой эдниного порыва), сколько неразрешимый внутренний конфликт.

В Америке начала ХХ века «Пробуждение» казалось романом скандальным, а героиню его порицали за распутство и пагубное легкомыслие. Спустя годы книга Шопен стала восприниматься как ранний манифест феминизма, призывающий женщин к борьбе за свои права. Сегодня, когда, казалось бы, с правами достигнута некоторая ясность, а распутство и легкомыслие выглядят совсем иначе (если вообще сохранились на нашей ментальной карте), полемический пафос романа вновь отходит на задний план. Через сто с лишним лет после написания «Пробуждения» мы чуть ли не впервые можем прочесть его как универсальную и вневременную, а оттого совершенно душераздирающую историю женщины — да даже и не обязательно женщины, а любого человека, ищущего одновременно свободы и покоя, разрывающегося между естественным желанием следовать общепринятым нормам и столь же естественной потребностью им противостоять.

Метки: книги, критика, новинки, содержание
19:54 20.02.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Новинки литературы

Рассказываем о трех переводных романах, которые выходят в феврале: долгожданный «Люди среди деревьев» Ханьи Янагихары, интеллектуальный и неспешный «Чудесам нет конца» Роберта Ирвина и негромкий и лиричный «Добрее одиночества» Июнь Ли.

Ханья Янагихара. Люди среди деревьев. М.: АСТ: CORPUS, 2018. Перевод В. Сонькина

Первое и, в общем, единственное, что читатель на самом деле хочет знать о дебютном романе Ханьи Янагихары, — это похож ли он на «Маленькую жизнь». К сожалению, на этот вопрос трудно ответить однозначно. Да, «Люди среди деревьев» определенно писаны той же рукой, и многие вещи в романе покажутся вам знакомыми — от сюжетных мотивов до имен и названий. И нет, это совсем другой роман, принципиально иначе устроенный, куда менее обжигающий и куда более интеллектуальный.

Семидесятилетний ученый-вирусолог, лауреат Нобелевской премии по медицине, всемирно известный филантроп, усыновивший и вырастивший несколько десятков детей, Нортон Перина оказывается в центре громкого скандала: один из приемных сыновей выдвигает против него обвинения в сексуальном насилии. Ученый категорически отрицает свою вину, но присяжные признают его виновным и он отправляется за решетку — впрочем, на самых мягких условиях: нобелевскому лауреату предстоит провести в тюрьме всего два года, в комфортабельной изоляции, с возможностью сколько угодно предаваться размышлениям и работать над мемуарами. Именно эти мемуары и составляют основу романа.

Словосочетание «сексуальное насилие» сразу же настраивает читателя, знакомого с «Маленькой жизнью», на определенный лад, но лейтмотив «Людей среди деревьев» иной. Большая часть повествования относится не к тому времени, когда герой насиловал (или не насиловал — ответ на эту загадку Янагихара прибережет напоследок) своих приемных детей, а к более раннему этапу его биографии.

Нобелевская премия была присуждена Перине за открытие так называемого синдрома Селены, который встречается у крошечного туземного племени на острове ИвуʼИву в Микронезии и связан с употреблением в пищу мяса реликтовой водной черепахи. Носители этого синдрома фактически обретают телесное бессмертие, которое, однако, чаще всего сопряжено с тяжелой деменцией. Перина прибывает на остров в составе антропологической экспедиции, и покуда его товарищи — профессор Пол Таллент (к слову сказать, выпускник того же сиротского приюта Сент-Фрэнсис, где позднее окажется Джуд из «Маленькой жизни») и его помощница — бережно исследуют быт, традиции и обряды таинственного племени, герой совершает свое революционное открытие в сфере медицины. Однако обнаружив на ИвуʼИву «эликсир бессмертия» и обнародовав этот факт, Перина обрекает и сам остров, и его обитателей на уничтожение. Фармацевтические компании за считанные годы превращают цветущий уголок первобытного рая в пустыню, а после, осознав, что сенсационная находка не имеет практического применения, без сожалений уезжают, оставив уцелевших аборигенов доживать свои никчемные жизни на пепелище.

С этой точки во времени и пространстве для самого Нортона Перины — прямого виновника всего произошедшего — начинается тягостный и безысходный цикл вины, искупления (все усыновленные им дети — оставшиеся без попечения взрослых уроженцы ИвуʼИву и соседнего островка УʼИву, тоже затронутого «лихорадкой бессмертия»), новой вины и новой расплаты.

Все описанное выше могло бы стать основой для романа, буквально сочащегося чувствами и драмой, однако Янагихара словно сознательно сглаживает эмоциональный диапазон своего текста. Нарочито бесстрастный, бессердечный рассказчик отбрасывает длинную тень на собственную историю, и она, в свою очередь, тоже оказывается до странного выровненной, лишенной сколько-нибудь заметных пиков и спадов. Если в «Маленькой жизни» Янагихара мастерски работает на контрапункте — ровный, приглушенный голос автора против кровоточащего объекта описания, то в «Людях среди деревьев» повествовательная манера идеально гармонирует с содержанием. Как результат, даже в самых душераздирающих и болезненных моментах читателю удается без труда сохранять внешнюю позицию, с интересом, но без горячей персональной вовлеченности наблюдая за тем, что происходит внутри текста.

Внутри же происходит немало любопытного: Янагихара размышляет об ответственности и разных ее аспектах, о множественных путях, которыми развивается наука, и о возможности выбора между ними, о постколониальном сознании, о глобализме и локальной идентичности, об относительности ценностей, кажущихся нам незыблемыми, и тому подобных важных вещах. В своем первом романе писательница, намеренно или нет, но удерживает себя в пространстве собственно литературы, не прибегая к тем подлинно магическим практикам, к которым, как мы все знаем, она обратится в «Маленькой жизни». С этой — сугубо литературной, культутрно-интеллектуальной — задачей Янагихара справляется неплохо (пожалуй, даже очень неплохо), но, честно говоря, колдовство удается ей значительно лучше.

Роберт Ирвин. Чудесам нет конца. СПб.: Пальмира, 2018. Перевод Е. Дворецкой

Англоязычные рецензенты дружно рекомендуют новый роман Роберта Ирвина (прославившегося в середине 1980-х культовым «Арабским кошмаром») как результат причудливой гибридизации Антонии Байетт, Хилари Мантел и Джорджа Мартина, однако не спешите доверять этой завлекательной характеристике. Действительно, в «Чудесам нет конца» есть и драконы, и династические войны, и ходячие покойники, и бесконечные культурные аллюзии, но плотность упаковки всего этого, достигнутая Ирвином, исключает любую мысль о легком, необременительном чтении. Пожалуй, это тот случай, когда каждая страница романа идет за две, а то и за три — и по времени, необходимому на чтение, и по трудозатратам.

Действие книги разворачивается в XV веке, во времена Войны Роз. Главный герой, сэр Энтони Вудвилл, молодой и веселый рыцарь, выступающий на стороне дома Ланкастеров, в первой же главе погибает в знаменитой битве при Таутоне — одном из самых кровопролитных сражений, когда-либо происходивших на британской земле. Пережив удивительные приключения в загробном мире, спустя два дня он чудесным образом оживает, и все его дальнейшая судьба протекает в пограничье, на стыке реального мира и мира фантазии. Сэр Энтони переходит на сторону победителей-Йорков, становится приближенным нового короля, теряет любимого отца, встречается с живыми мертвецами и сэром Томасом Мэлори (тот как раз сочиняет роман о короле Артуре, который тут же вторгается в повествованием со всеми своими рыцарями Круглого стола), воочию наблюдает силу алхимии, участвует в охоте на гоблинов, плетет сложные политические интриги, а после, в самом конце, вновь оказывается на стороне проигравших — на этот раз уже без надежды на благополучный исход.

Написанная целиком в настоящем времени (в случае с неспешным историческим нарративом этот прием смотрится особенно странно и искусственно), перенасыщенная культурными коннотациями, сложная композиционно и почти полностью лишенная того, что кэрролловская Алиса назвала бы «картинками и разговорами», то есть описаний и диалогов, книга Роберта Ирвина определенно не то чтение, которое без зазрения совести порекомендуешь человеку, ищущему в книге отдыха и развлечения. Но если вы питаете слабость к изысканным сюжетным и стилистическим шарадам, интеллектуальным играм, медленному чтению и многослойным подтекстам, то роман «Чудесам нет конца» написан специально для вас.

Июнь Ли. Добрее одиночества. М.: АСТ, CORPUS, 2018. Перевод Л. Мотылева

Три девушки, один парень, солнечная осень в старом квартале Пекина. Обманчиво стабильный, а на самом деле стремительно меняющийся Китай конца 1980-х. Шаоай, самая старшая в компании, красавица, умница и бунтарка, становится беспомощным инвалидом: кто-то из друзей подсыпал ей в напиток яд, убивший разум, но пощадивший тело. Кто из троих это сделал и зачем, узнать так и не удается, но жизнь уцелевших — замкнутой и суровой сироты Жуюй, ранимой Можань и яркого, бесшабашного Бояна, оказывается разрушена. Жуюй и Можань выбирают одинокую стерильную жизнь в Америке, брак Бояна, поначалу казавшийся счастливым, распадается, и лишь запоздавшая на двадцать лет смерть Шаоай приводит рычаги их судьбы — общей, хотя и разделенной на три параллельные линии, — в движение.

Впрочем, не стоит думать, будто «Добрее одиночества» американской китаянки Июнь Ли — детектив или какое-то его подобие. Читатель довольно быстро поймет, что случилось с Шаоай, но подлинные, глубинные причины произошедшего так и останутся от него скрыты. Июнь Ли не пытается искусственно удерживать внимание читателя, заманивая его перспективой разгадки, потому что главная ее задача — не ответить на бесхитростный вопрос «кто убил», но показать три разных стратегии врачевания — или, вернее, обезболивания — старых ран. Боян сводит свою благополучную жизнь к набору внешних функций: просторная квартира, красивая юная любовница, большая машина. Можань лелеет собственную изоляцию и с маниакальной аккуратностью обрывает все узы, хоть как-то связывающие ее с миром. Жуюй упорно и планомерно растит на сердце мощную защитную броню, не проницаемую ни изнутри, ни снаружи. Все они на свой манер несчастны, но с переменным успехом справляются с прошлым до тех пор, пока прошлое внезапно не отпускает их на свободу, давая шанс начать жизнь с чистого листа.

Роман-элегия, роман-медитация, «Добрее одиночества» интонационно напоминает «Любовное настроение» Вонга Кар Вая, а сюжетно — «Бесцветного Цкуру Тадзаки» Харуки Мураками (схожая история распавшейся юношеской дружбы, замешанная на одиночестве, лжи и утратах), но при этом обладает собственным ни на что не похожим очарованием — негромким, щемящим и камерным.

Метки: книги, критика, новинки, анонс
10:51 08.01.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Мемуары ученого, который внедрился в банду гангстеров

Все, кто читал популярнейшую книгу Стивена Дабнера и Стивена Левитта «Фрикономика», наверняка помнят одного из ее героев Судхира Венкатеша — молодого и отважного американского социолога, в конце восьмидесятых годов внедрившегося в чикагскую банду «Черные Короли». За несколько лет тесного общения со всевозможыми «хаслерами» (так в Америке называют системных правонарушителей) Венкатешу удалось собрать сенсационный материал, перевернувший все тогдашние представления о жизни городского дна и легший в основу самой, пожалуй, известной главы «Фрикономики» — «Почему наркоторговцы продолжают жить со своими родителями?».

Дабнер и Левитт описывают Венкатеша эдаким развеселым сорвиголовой, готовым на все ради удовлетворения собственного научного любопытства. Это описание, в общем, соответствует тому образу, который в своей книге рисует он сам — по крайней мере отчасти. Однако слово «отчасти» в данном случае — исключительно важное.

В своих мемуарах («Главарь банды на день» — именно мемуары, а не научный труд) Венкатеш рассказывает, как заинтересовался жизнью чикагских низов, и, вооружившись самодельными анкетами, доверчиво отправился в самый опасный из районов, застроенных социальными многоэтажками. Чудом уцелев при первой встрече с местными головорезами (их до смерти оскорбило слово «афроамериканцы» — сами они именовали себя «ниггерами» и никак иначе), постепенно Венкатеш интегрировался в их среду и, оставив свои наивные вопросники, перешел к работе по методу «включенного наблюдения».

Главарь крупного подразделения «Черных Королей» (хаотичный на первый взгляд криминальный мир оказался очень похож на иерархическую бизнес-корпорацию) взял юного социолога под свое крыло, открыв ему тем самым доступ ко всем тайнам жизни вне закона. Благодаря его покровительству Венкатеш стал завсегдатаем гангстерских вечеринок, участником бандитских разборок, собеседником проституток, свидетелем повседневного насилия и лучшим другом местных торчков.

Читать вошедшие в книгу остроумные и красочные новеллы, напоминающие одновременно «Шантарама» и «Крестного отца», сплошное удовольствие. Однако есть в книге Судхира Венкатеша еще один смысловой слой, куда более мрачный и менее очевидный. «Главарь банды на день» — это не только и не столько отчет о рискованном научном эксперименте, сколько классическая история «своего среди чужих, чужого среди своих»

. Углубляясь в жизнь криминальных низов, привыкая понимать и даже по-своему любить этих людей, Венкатеш не становится одним из них — пропасть, отделяющая длинноволосого индийца-вегетарианца с дипломом престижного университета в кармане от полуграмотных чернокожих люмпенов, по-прежнему непреодолима. Но в то же время пропасть не меньшей глубины возникает между ним самим и его «цивильными» друзьями: их отталкивают его методы, а ему скучна их жизнь, такая обычная и нормальная. Таким образом, книга Венкатеша только на первый взгляд кажется гимном научному бесстрашию.

В действительности «Главарь банды на день» — это горький, смешной и совершенно завораживающий рассказ о том, чем «полевому» исследователю приходится платить за успех, об одиночестве, отчуждении и прочих вещах, о которых мало кто знает и почти никто не говорит вслух.

Метки: книги, критика, анонс
20:55 11.11.2017
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Пять книг в жанре нон-фикшн — о литературе, искусстве, истории и науке

Литературный критик нашей редакции рассказывает о пяти книжных новинках в жанре нон-фикшн: сборнике искусствоведческих эссе Джулиана Барнса «Открой глаза»; книге британского журналиста и историка Нила Ашерсона «Черное море: Колыбель варварства и цивилизации»; книге Тима Скоренко «Изобретено в России», исследовании о том, как писать бестселлеры «Код бестселлера» и книге британского историка-арабиста Юджина Рогана «Падение Османской империи».

Джулиан Барнс. Открой глаза. СПб: Азбука-Аттикус, 2017

(Перевод В. Сонькина, М. Сарабьяновой, А. Савиных, И. Мокина, М. Давыдовой, Д. Горяниной, А. Борисенко, В. Бабкова)

Предмет: Искусство

Про что: Сборник искусствоведческих эссе Джулиана Барнса — это своего рода опыт медленного зрения (по аналогии с медленным чтением). Долго, едва ли не до рези в глазах, он вглядывается в известные (или не очень) живописные полотна, ищет им объяснение в биографиях их создателей и каких-то иных сопутствующих обстоятельствах, пытается локализовать фигуру художника на некой ментальной карте, а после нанести на нее и прилегающие окрестности.

Первое и самое большое эссе, посвященное картине Жерико «Плот «Медузы»», изначально входило в роман «История мира в 10 ½ главах», а остальные писались отдельно — иногда в виде отклика на какое-то событие (так, эссе о Мане возникло в результате посещения большой ретроспективы художника), а иногда просто так, без повода. Преимущественно Барнс говорит о французских мастерах XIX и начала ХХ веков (Курбе, Делакруа, Мане, Боннар) — очевидно, как в силу персональных предпочтений, так и потому, что именно во Франции искусство находилось на переднем крае политической и философской мысли, а публичное признание художника всегда означало и торжество его идей (идеи интересуют писателя не меньше техники мазка или композиции). Впрочем, есть в книге эссе о Люсьене Фрейде и еще одно, о друге самого Барнса Гордоне Говарде Ходжкине, которого автор называет «художником для писателей» — настолько его творчество располагает к осмыслению и интерпретациям.

Барнса интересно читать всегда, о чем бы он ни писал. Удивительная способность развернуть привычный объект таким образом, чтобы выявить в нем новые грани, объем, а иногда и зловещую глубину, по-прежнему при нем — наблюдать, как Барнс исследует семантику черного цвета у Мане или рассуждает о возможных трактовках знаменитой картины Валоттона «Ложь» (кто из двух героев, нежно обнявшихся на диване, лжет, а кто выступает в роли одураченного?) жгуче интересно. Однако главная ценность сборника «Открой глаза», пожалуй, все же в другом — он подает в высшей степени вдохновляющий пример того, как вообще можно думать об искусстве, как в натянутом на подрамник холсте с небольшим количеством краски различать бездну смыслов, оттенков и нюансов. Коротко говоря, не просто набор эссе о живописи, но выдающийся практикум и эффективный душевный тренажер для дальнейшей самостоятельной работы.

Цитата: «Курбе — великий художник, но также и серьезный пиар-проект. Он — пионер в области продвижения личного бренда: торговал фотографиями своих картин ради рекламы, выпускал пресс-релизы, когда случалось продать работу задорого, а еще придумал первый постоянный выставочный центр, посвященный единственному художнику — ему самому. Во время Франко-прусской войны он даже добился, чтобы в честь него назвали пушку, после чего написал газетному рисовальщику, сообщил подробности маршрута перемещений «Le Courbet» и попросил «осветить в одной из газет по своему выбору».

Нил Ашерсон. Черное море: Колыбель варварства и цивилизации. М.: АСТ, CORPUS, 2017. Перевод В. Бабицкой

Предмет: История

Про что: У британского журналиста Нила Ашерсона с Черным морем собственные счеты. В 1922 году его отец, юный белогвардейский поручик, был в числе разбитых деникинцев, эвакуировавшихся из Новороссийска прямиком в новую неведомую жизнь. А семьюдесятью годами позже уже сам Ашерсон едва не угодил в большую историю, оказавшись в августе 1991-го в непосредственной близости от мыса Форос, где томился низложенный в результате путча Горбачев. Из пересечения двух этих обстоятельств возник интерес автора к черноморскому региону, результатом которого в 1995 году и стала эта книга (к нынешнему русскому изданию она обзавелась предисловием, посвященным преимущественно присоединению Крыма в 2014 году).

Серьезный аппарат (хронологическая таблица, пять страниц избранной библиографии, именной указатель) наводят на мысли о некотором академизме, но на самом деле «Черное море» Ашерсона — не настоящее исследование, но очень длинное (четыреста с лишним страниц) эссе, афористичное, вдохновенное и неоднородное. Главная идея книги, косвенным образом вынесенная в заглавие, сводится к тому, что именно на берегах Черного моря цивилизация в лице древних греков впервые вступила в коммуникацию с варварством, воплощенным в кочевниках-скифах, и с тех пор эта дихотомия остается для Причерноморья определяющей. Всю последующую его историю можно рассматривать как диалектическое единство и борьбу двух начал — космоса и хаоса, культуры и дикости.

Отталкиваясь от этого образа, то уходя от него на изрядное расстояние, то снова возвращаясь, Ашерсон рассказывает не столько историю региона, сколько множество взаимосвязанных сюжетов. Начиная с истории о средневековом готском княжестве в крымских горах, переходит к планам Третьего Рейха заселить древний «Готланд» выходцами из немецкоязычного Тироля (Севастополь предполагалось переименовать в Теодорихсхаффен, а Симферополь — в Готенберг), а оттуда — к судьбе караимов, странных крымских иудеев. Взявшись, вроде бы, описывать деятельность одесских градостроителей-иностранцев, Ашерсон внезапно погружается в личные воспоминания, связанные с Одессой, а после по сложной кривой выруливает к южной ссылке Пушкина и судьбам польских ссыльных в Причерноморье.

Сколько ни прикладывай друг к другу фрагменты, единая картинка времени и пространства на основании книги Нила Ашерсона при всем желании не складывается — и, если честно, уровень образования посредством чтения «Черного моря» повысить тоже едва ли удастся. Однако нельзя не признать, что следовать за прихотливыми изгибами авторской мысли, неизменно удерживая при этом в поле зрения огромный массив соленой черноморской воды, удовольствие вполне самодостаточное — даже без сухого познавательного осадка.

Цитата: «Исторически Крым делится на три зоны: разум, тело и душу».

Тим Скоренко. Изобретено в России. М.: Альпина нон-фикшн, 2017

Предмет: История науки

Про что: От книги с таким названием невольно ждешь меланхоличного перечисления великих российских изобретений, вероломно «украденных» у нас и присвоенных коварными иноземцами. Но нет, популярная сегодня идея об исконно русском происхождении слонов и вообще всего хорошего научному журналисту, финалисту премии «Просветитель» Тиму Скоренко принципиально не близка. Автор убежден, что поводов для гордости у нас и так предостаточно, поэтому приписывать себе чужие заслуги — будь то паровоз, лампочка или радио — нет никаких оснований.

В самом деле, зачем нам какой-то паровоз, когда среди наших достижений величайшее изобретение мирового кораблестроения — ледокол, который, к тому же, восходит к другому, куда более раннему и тоже исконно русскому типу судна — средневековому поморскому кочу, сконструированному таким образом, чтобы легко и без повреждений в случае чего «выпрыгивать» на лед. Зачем нам чужая лампочка, если «русские горки» (те самые, которые у нас в стране скромно именуют «американскими») действительно русские — правда, в оригинале они были ледяными и катались по ним на санях (дамы сидя, кавалеры галантно стоя на запятках). И кому сдалось это радио, если электрический трамвай был впервые изобретен в России, и хотя косность отечественных властей не позволила его внедрить, сам факт нашего первопроходчества бесспорен.

Кстати, тема неэффективности российского государства, на протяжении многих веков чинившего всевозможные препятствия российскому же изобретательскому гению, — одна из важнейших в книге. Она служит контрапунктом щедро разлитой по страницам национальной научно-технической гордости и выполняет функцию неприятной, но необходимой ложки дегтя в полной — только что не с горкой — бочке меда.

Цитата: «В середине 1790-х годов стареющая и располневшая Екатерина II поручила Кулибину разработать удобный лифт для передвижения между этажами Зимнего дворца. Она непременно хотела лифт-кресло, и перед Кулибиным встала интересная техническая задача. К подобному лифту, открытому сверху, нельзя было прицепить лебедку, а если «подхватывать» кресло лебедкой снизу, она бы доставила неудобство пассажиру. Кулибин решил вопрос остроумно: основание кресла крепилось к длинной оси-винту и двигалось по нему подобно гайке. Екатерина садилась на свой передвижной трон, слуга крутил рукоять, вращение передавалось на ось, и та поднимала кресло на галерею второго этажа».

Джоди Арчерс, Мэтью Л. Джокерс. Код бестселлера. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2017. Перевод Т. Самсоновой

Предмет: Литература

Про что: Американский книжный рынок (где, в отличие от российского, крутятся довольно значительные деньги) вот уже много лет озабочен поиском философского камня — рецепта идеального убойного бестселлера. Книга бывшего редактора-рецензента издательства Penguin Джоди Арчерс и специалиста в области искусственного интеллекта, университетского преподавателя Мэтью Джокерса — очередной заход на цель: их алхимическое ноу-хау сводится к так называемому «машинному чтению», способному выявить некоторые не видимые обычным глазом закономерности.

Прогнав через компьютер двадцать тысяч романов (как бестселлеров, так и нет) и проанализировав их по пятистам с небольшим параметрам, авторы пришли к некоторым занятным выводам. Во-первых, оказалось, что компьютер с достаточно хорошей точностью способен отличить бестселлер от небестселлера (промахи были, но немного). Во-вторых, выяснилось, что реалистические произведения продаются лучше фантастики. В-третьих, оптимально, если в книге присутствует одна доминирующая тема, а остальные выступают у нее на подтанцовках (так, у Джона Гришема главная тема — юриспруденция, но она уравновешивается «личными отношениями», «свободным временем» и тому подобным гарниром). В-четвертых, тема секса продается из рук вон плохо. В-пятых, очень выигрышная стратегия — писать о работе и вообще о том, в чем хорошо разбираешься.

Список можно продолжить, и некоторые наблюдения в самом деле интуитивно кажутся достоверными, однако главный недостаток книги Арчерс и Джокерса (как, впрочем, и всех других книг на эту тему) в том, что она недурно описывает прежние феномены, но мало что сообщает о будущем. Предложенный авторами рецепт бестселлера выглядит крайне неубедительно и противоречиво, а возможность его реализации представляется, мягко говоря, сомнительной. Словом, если вы в самом деле надеетесь, что «Код бестселлера» сделает вас успешным романистом, то этой надежде, пожалуй, сбыться не суждено. Если же вам интересны некоторые возможности искусственного интеллекта применительно к анализу литературного текста, то «Код бестселлера» предложит вам немало любопытных сюжетов, умозаключений, казусов и анекдотов из этой области.

Цитата: «Возможно, существуют читатели-привереды, которые выбирают только любовные романы про оборотней с экстрасенсорными способностями (да, такая категория в «Каталоге стандартов и обмена информацией в книжном деле» тоже есть). Но с тем же успехом можно предположить, что есть люди, которые читают любовные романы ради определенного переживания, вызванного широкой направленностью книги (тема любви), а не какой-то узкой темой (например, вестерном). Какая разница, кто главный герой — вампир или ветеринар? Главное, чтобы он был прекрасен телом и душой».

Юджин Роган. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920 гг. М.: Альпина Нон-фикшн, 2017. Перевод И. Евстигнеевой

Предмет: История

Про что: Книга американца Юджина Рогана из тех, которые в буквальном смысле открывают читателю новый мир. «Падение Османской империи» показывает, насколько средний западный читатель (и русский читатель в том числе) не представляет, что творилось на восточной окраине Европы всего-то сто лет назад. Собственно, неслучайно книга Рогана начинается с говорящей метафоры: автор отправляется к мемориалу британских солдат, погибших во время высадки в Галлиполи, чтобы почтить память своего двоюродного деда, и неподалеку обнаруживает аналогичный памятник, только воздвигнутый в честь погибших здесь турок. Автор поражен тем, что потери османов в галлиполийской битве, оказывается, были неизмеримо больше, чем у англичан, но нам об этом почти ничего не известно…

Местами «Падение Османской империи» читается как фэнтези. Истории про несостоявшуюся попытку джихада, про взлет и падение исламизма, про изнуряющую битву за Дарданеллы и триумф турецкого оружия в Галлиполи (битву эту, по сути дела, едва ли не в одни руки выиграл молодой военачальник Мустафа Кемаль-бей, будущий основатель современного турецкого государства Ататюрк), про величественную и трагичную осаду Эль-Кута, про ужасы и блеск Арабского восстания выглядят настолько фантастично, что их сложно уложить в голове и связать с нашей привычной картиной новейшей истории. Более того, даже те события, о которых, как нам кажется, мы кое-что знаем (вроде геноцида армян), предстают в изложении Рогана совершенно иными — куда более объемными, драматичными и масштабными.

С одной стороны, «Падение Османской империи» — это образцовый исторический нон-фикшн, сочетающий в себе достоверность в деталях со способностью переплавить сотни разрозненных событий в большое и цельное эпическое полотно. С другой — это поразительный читательский опыт, лишний раз показывающий разобщенность контекстов у представителей разных традиций и культур, и призрачную зыбкость наших представлений о «глобальном» мире с единой повесткой.

Цитата: «Когда над Эль-Кутом забрезжил рассвет и наступило рождественское утро, британцы увидели сотни убитых и раненых османских солдат: их тела покрывали всю территорию между траншеями противников. Многие британские солдаты пытались помочь раненым туркам, однако были вынуждены отказаться от этого из-за непрекращающегося пулеметного огня с османской стороны. В конце концов они ограничились тем, что бросали раненым хлеб и бутылки с водой, и были вынуждены слушать их стоны, пока неумолимая смерть не установила тишину на поле кровавой битвы».

Метки: критика, новинки, соо Книги
15:48 18.09.2017
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Два новых романа и сборник блестящих рассказов, прославивших автора после смерти

Литературный критик Галина Юзефович рассказывает о трех новых важных книгах: романе Деборы Леви — прозе, написанной поэтом; фэнтези-романе Роберта Джексона Беннета, который понравится даже тем, кто ненавидит фэнтези; и сборнике рассказов Лусии Берлин — шедевре, который остался незамеченным при жизни автора.

Лусия Берлин. Руководство для домработниц. М.: АСТ, CORPUS, 2017. Перевод С. Силаковой

Американка Лусия Берлин родилась в 1936 году в семье горного инженера и умерла в свой шестьдесят восьмой день рождения, сжимая в руках одну из любимых книг. Она жила в Калифорнии, Колорадо, в Чили и на Аляске, была красавицей, алкоголичкой и горбуньей, преподавала испанский в школе и убирала в чужих домах, работала медсестрой в неотложке и оператором колл-центра, ютилась в трейлере, трижды выходила замуж и родила четырех сыновей. А еще Лусия Берлин писала рассказы — всего семьдесят шесть штук, которые время от времени публиковались, но так и не принесли своей создательнице ни славы, ни денег. Однако в 2015 году прозе Берлин было суждено повторить судьбу «Стоунера» Джона Уильямса: составленный популярным прозаиком и критиком Стивеном Эмерсоном сборник «Руководство для домработниц», в который вошла примерно половина всех текстов писательницы, стал бестселлером The New York Times и одной из самых обсуждаемых книг в англоязычном мире.

То обстоятельство, что при жизни Берлин, в шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые годы, ее рассказы не пользовались спросом, пожалуй, не вызывает особого удивления. Жизнь, мастерски, с едва ли не болезненной точностью в них отлитая, способна зачаровывать только с определенной дистанции — то есть не раньше, чем она бесповоротно закончится. Точно так же не удивляют и сегодняшние восторги, потому что единственная метафора, которая приходит на ум при попытке описать прозу Лусии Берлин, — это бриллиант, отблескивающий сразу множеством мелких граней.

Вообще, граненая дробность, странная, ни на что не похожая фасеточность авторского взгляда, одновременно поддерживающая автономию каждого рассказа и вместе с тем обеспечивающая всему сборнику смысловое единство — чуть ли не главная характеристика «Руководства для домработниц». Все вместе тексты Берлин рассказывают одну и ту же историю — историю жизни самой писательницы, — но в каждом из них отражается какая-то одна из возможностей развития событий, вовсе не всегда реализованная в жизни. Из сочетания этой кинетической и потенциальной энергии, из сложения сбывшегося с несбывшимся рождается невероятный стереоскопический объем прозы Берлин, которую если с чем и можно сравнивать, то разве что с рассказами Реймонда Карвера или Элис Манро.

Девочка-горбунья из протестантской семьи ходит в католическую школу где-то на пыльном американском Юге. Та же девочка — или уже другая, но очень на нее похожая, — помогает своему полубезумному дедушке-дантисту вырвать самому себе все зубы. Женщина ухаживает за впавшим в деменцию отцом, который видит дочь маленькой девочкой и заново переживает их совместные скитания по миру. Та же — или другая — женщина не туда опускает монетку в прачечной самообслуживания, и теперь ей не на что купить стирального порошка. Она же, недавно потерявшая мужа и тщательно маскирующая горе болтовней, едет в автобусе и раздает советы таким же, как она сама, домработницам. Молодая мать четырех сыновей — возможно, та же домработница или ее двойник — впервые попадает в «нарколожку» с приступом белой горячки. Выросшая девочка преподает испанский в монастырской школе. Вот она же, только несколькими годами раньше или позже — думает сделать аборт, потому что у нее на руках маленький сын, а муж, подающий надежды скульптор, ее бросил. А вот она, в другом ответвлении той же истории, — бездетная вдова-учительница, которая едет лечить душевные раны на мексиканское взморье.

Пыль, скука, дрянной виски, монотонно крутящиеся барабаны в прачечной, ненадежные мужчины, изнурительная работа, сыновья без имен и лиц, тоскливое ожидание, унизительная бедность, редкие всполохи радости… Рассказы Лусии Берлин — это обычный мусор и шелуха повседневности, без смысла, вывода и морали, которые каким-то дивным способом прямо на глазах у читателя собираются и трансформируются в высочайшей пробы искусство. Необычайное зрелище и редкий на современном книжном пейзаже стопроцентный шедевр.

Роберт Джексон Беннет. Город лестниц. М.: АСТ, 2017. Перевод М. Осиповой

Роман Роберта Джексона Беннета относится к тому сорту фэнтези, который можно смело рекомендовать даже читателям, фэнтези на дух не выносящим. Возможно, именно это его свойство — принадлежность одновременно и к «высокой», и к «жанровой» литературе — оставило его вне поля читательского внимания: «Город лестниц» вышел по-русски еще этой зимой, но остался несправедливо незамеченным. Между тем, это отличное чтение, сочетающее в себе жгучую увлекательность сюжета с широчайшим спектром затронутых злободневных проблем — от терроризма до ксенофобии.

Когда-то жители Сайпура были рабами обитателей Континента, лежащего за Южными морями. Континентцам — пуританам, консерваторам и традиционалистам — помогали могучие Божества, дарившие своим почитателям неиллюзорное покровительство и наполнявшие их жизнь мелкими и крупными чудесами. Однако за несколько поколений до описываемых в романе событий сайпурцы изобрели оружие, способное физически уничтожить Божеств. Теперь угнетатели и угнетенные поменялись местами: сайпурцы железной рукой правят Континентом, сайпурские войска топчут священную землю Мирграда — главного города порабощенной страны, но главное, всем континентцам строго запрещено изучать собственную историю и любым способом упоминать Божеств или использовать их символы.

Среди жителей Континента нет согласия. Некоторые стремятся порвать с прошлым, принять новую реальность и начать глобальную модернизацию, чтобы выстроить конкурентноспособную либеральную экономику по модели сайпурской. Но параллельно набирает силу движение «реставрационистов», небезосновательно убежденных, что Божества не умерли до конца, что чудеса возможны, а ход истории еще можно обратить вспять. В этой ситуации приезд в Мирград сайпурского историка Ефрема Панъюя, желающего ознакомиться с памятниками континентской древности, неизбежно оборачивается трагедией. Панъюй зверски убит, и расследовать его гибель поручено самому опытному агенту секретной службы Сайпура Ашаре Комейд, обманчиво неприметной очкастой серой мыши, и ее гиганту-секретарю, выходцу с варварского Севера.

Детектив, шпионский роман и экономический триллер на поверхности, небанальная рефлексия на темы колониализма, инаковости, коррупции и коллективной памяти внутри — словом, сложно устроенная книга, уместная скорее на одной полке с «Погребенным великаном» Кадзуо Исигуро, чем с бесконечными томами традиционной фэнтези-макулатуры про орков, гномов и эльфов.

Дебора Леви. Горячее молоко. М.: ЭКСМО, 2017. Перевод Е. Петровой

«Горячее молоко» прошлогодней букеровской финалистки Деборы Леви — идеальная проза поэта (на родине, в Британии, автор известна скорее как поэт и театральный деятель): мерцающая, зыбкая, она словно бы собрана из отдельных картинок. Лето, жара, морская соль, влюбленность, налипший на тело песок, тягостное и сладкое ощущение молодости как неопределенности, как пространства возможностей, которые все равно скоро схлопнутся, и тревога от того, что момент тягучего безвременья нельзя задержать навечно — вот примерный набор образов и ощущений (безусловно, неполный), которые порождает книга Леви.

Впрочем, кое-какой сюжет в «Горячем молоке» тоже имеется. Двадцатипятилетняя София с непроизносимой греческой фамилией, унаследованной от бросившего ее отца, и плохо применимым в жизни дипломом антрополога, приезжает с матерью Розой в испанское приморское захолустье. Мать больна — уже много лет у нее недиагностируемые (а потому неизлечимые) проблемы с ногами: она почти не ходит, а еще ее мучают боли неясной природы, страхи и бессонница. Роза постоянно дергает Софию, их отношения — нездорово-симбиотические: мать и дочь срослись не хуже сиамских близнецов и уже плохо различают, где заканчивается одна и начинается другая.

В Испанию Софию и Розу привела надежда на исцеление — расположенная здесь клиника доктора Гомеса, вроде бы, работает именно с такими сложными случаями на стыке физиологии и психосоматики. Пока Роза подвергается сомнительному и сильно отдающему шарлатанством лечению, София коротает время на пляже, страдает от нападений медуз, расковыривает внутренние болячки, ворует рыбу на рынке и заводит сразу два романа — с молодым студентом-испанцем, работающим в пляжном медпункте, и с красавицей-немкой, рукодельницей и вышивальщицей. Дремотное солнечное существование, вроде бы, напрочь лишенное цели и смысла, неожиданно оказывается для Софии правильным камнем, на котором она вдруг принимается энергично править саму себя и свою судьбу. Она срывается и летит в Афины к отцу, чтобы поставить эффектную точку в их отношениях, а после довольно причудливым способом освобождается и из цепкого капкана материнского контроля. Свобода как неопределенность трансформируется в свободу осознанного выбора, на смену затянувшейся туманной юности приходит ясная и определенная зрелость.

Впрочем, предложенная интерпретация — лишь одна из многих возможных. Нарочито неоднозначная, струящаяся и изменчивая проза Леви упорно противится любому окончательному толкованию. Подобно пятну Роршаха — или, если угодно, дымчатому зеркалу, она становится идеальным способом, как говорила шекспировская Гертруда, «обратить глаза зрачками в душу» и ощупать себя изнутри на предмет потаенных страхов, нездоровых привязанностей и неосознанных желаний.

Галина Юзефович

Метки: книги, критика, новинки, разбор
Мы — это то, что мы публикуем
Загружайте фото, видео, комментируйте.
Находите друзей и делитесь своими эмоциями.
Присоединяйтесь
RSS Ирина Кравец
Войти