Мне подарили

16:41 07.11.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Дебютный роман молодого шведа в стиле романов о Фандорине

Если бы дебютный роман молодого шведа Никласа Натт-о-Дага нужно было описать одним предложением, следовало бы сказать, что «1793» — это как один из ранних романов об Эрасте Фандорине, только заметно мрачнее и, пожалуй, несколько лучше.

Тревожной осенью 1793 года, когда над Европой ярко пылает кровавое зарево революции, а со смерти короля Густава III, павшего жертвой заговорщиков, не минуло и года, стокгольмский пальт (нечто вроде стражника низшего разряда), однорукий бывший моряк Микель Кардель вылавливает из смрадного городского водоема необычный труп. Тело — вернее, то немногое, что от него осталось — принадлежало юноше, которому еще при жизни последовательно ампутировали обе руки, обе ноги и язык, а также выкололи глаза. Мучители отрезали конечности по одной, терпеливо дожидались, чтобы рана подзажила и затянулась, а после резали вновь — и так до тех пор, покуда несчастный не отдал богу свою исстрадавшуюся душу.

За это жуткое преступление берется Сесил Винге — молодой юрист и правдолюбец-интеллектуал, время от времени оказывающий стокгольмской полиции помощь в расследовании самых гиблых дел. А помогать ему вызывается тот самый верзила Кардель, выудивший тело из воды. Лихорадочной остроты их расследованию придает то обстоятельство, что Винге умирает от чахотки и, по мнению врачей, уже давно должен был отправиться на тот свет. Что же до Карделя, то он страдает жуткими фантомными болями в отсутствующей руке, пьянством и приступами неконтролируемой ярости. Хуже того, покровитель и друг Сесила Винге, стокгольмский полицеймейстер, со дня на день ожидает отставки за свою неподкупность, а его преемник — известный казнокрад и взяточник — наверняка отзовет у Винге полномочия и закроет неудобное дело. Словом, земля буквально горит у героев под ногами, и для начала им жизненно необходимо опознать убитого — но именно это оказывается самым трудным.

В отличие от «Тайного места» Таны Френч и «Осени Европы» Дэйва Хатчинсона, раздвигающих рамки криминального жанра, «1793» — просто детектив, но детектив самого высокого класса. Четко следуя классическому жанровому канону во всех его значимых деталях — начиная от пары не схожих ни по темпераменту, ни по манерам сыщиков и заканчивая сохранением интриги буквально до самой последней страницы (если не строчки), Никлас Натт-о-Даг в то же время показывает, насколько широкое пространство для авторского маневра этот канон оставляет. Пожалуй, единственная плохая новость состоит в том, что по причине слабого здоровья главного героя надежд на продолжение маловато.

Галина Юзефович

Метки: новинка, роман, дебют, соо Книги
16:20 23.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Киноклуб Cinema

"Роман Полански никогда не остановится" Венсан Перес о работе с одним из самых скандальных режиссеров планеты

.
Кадр: фильм «Основано на реальных событиях»

В прокате — «Основано на реальных событиях», первый за пять лет фильм живого классика и одного из самых скандальных режиссеров планеты, 85-летнего Романа Полански. «Лента.ру» поговорила об этом сексуально и литературно напряженном триллере, рассказывающем о противоречивой связи между известной беллетристкой (Эммануэль Сенье, супруга Полански) и ее поклонницей (Ева Грин), с актером Венсаном Пересом — он в «Основано на реальных событиях» исполнил роль вечно занятого телеведущего-бойфренда писательницы. Перес, за свою карьеру успевший посотрудничать с Микеланджело Антониони («За облаками») и Раулем Руисом («Обретенное время» и «Линии Веллитона»), Патрисом Шеро(«Отель "Франция"», «Королева Марго») и Режисом Варнье («Индокитай»), хорошо известен и в России — в 1990-х он снимался здесь у Павла Лунгина(«Линия жизни»), а в 2000-х спасал мир вместе с Анастасией Заворотнюк(«Код апокалипсиса»).

«Лента.ру»: Роман Полански говорил, что давно знаком с вами и давно хотел с вами поработать.

Венсан Перес: Все так, ага.

Расскажите и вы теперь, как вам работалось с Полански.

Сначала было очень волнительно. Да и как не нервничать, когда возникает шанс поработать с тем, кто так тебя восхищает? Он великий режиссер, один из моих любимых. Думаю, что видел все фильмы, которые он когда-либо снимал. И я знал, что с ним может быть непросто — Полански из тех, кто очень ясно знает, чего хочет. Так что я всего лишь хотел быть ему полезным, вложить в роль и фильм все, чего Роман от меня бы потребовал. Но все прошло замечательно. Мы работали в удовольствие, и никаких проблем не возникло. Что мне понравилось в Полански — он предельно точен как режиссер: в том, как видит сцены, как организует съемки, как направляет актеров. Когда ты работаешь с настолько тщательным режиссером, твой труд как актера становится значительно легче. Ты чувствуешь себя куда увереннее. Все как в жизни — как с родителями, знаете? Если они создают для ребенка пространство свободы с очень четко заданными границами, тот чувствует себя куда лучше, зная, что в определенных пределах может позволить себе что угодно — и необходимости нарушать эти рамки не возникает.

То есть Полански оставляет актерам пространство для интерпретации персонажей?

Да. Ты должен при этом учитывать механику его кино, ритмический рисунок его кадров. Поэтому, конечно, ты усиленно работаешь над тем, чтобы эту механику нащупать, — но когда это происходит, у тебя появляется возможность в своей игре пробовать разные варианты, предлагать то или иное прочтение сцены. И нередко он потом подходит и такой (имитирует голос режиссера): «Что ты сейчас устроил? Это страшная глупость» (смеется). Но это шло на пользу: атмосфера была расслабленной, мы все время шутили и смеялись. И Полански не может не вызывать у тебя улыбку на площадке — настолько он одержим всем, что происходит вокруг. Вдобавок он страшно любопытен, интересуется абсолютно неожиданными вещами. Вы бы только видели его лицо, когда он узнает что-то новое, — это выражение трепета и восторга несравнимо ни с чем. Так что для меня он был таким суррогатным отцом, которым ты восхищаешься, к которому прислушиваешься, с которым хочешь проводить как можно больше времени. Кстати, я буду играть и в его следующем фильме, чему я несказанно рад.

Счастье слышать, что он снимает что-то новое. С великими режиссерами его возраста всегда есть риск, что они попросту устанут делать кино.

Полански не таков. Он никогда не остановится. Я убежден в этом, потому что знаю, сколько в нем энергии и жажды работать. Я тоже беспокоился — зная, в какой ситуации находится Полански (в 1977 году режиссер был признан виновным в растлении несовершеннолетней в США и сбежал из страны, опасаясь тюремного заключения и депортации; с тех пор американские власти неоднократно, но безуспешно пытались осуществить его экстрадицию из Швейцарии, Франции и Польши, стран, в которых Полански живет и работает, — прим. «Ленты.ру»). Но он не сдается и продолжает работать — несмотря на то, что снимать кино в его положении становится все сложнее и сложнее, учитывая все современные тенденции вроде активистских движений и тому подобного.

Фильм основан на романе Дельфины де Виган, в котором хватает автобиографических элементов. Например, сам Полански признавался, что позвал вас на роль из-за внешнего сходства с мужем де Виган, телеведущим Франсуа Бюнелем, с которого, в сущности, списан и Франсуа из книги и фильма. Вы оглядывались на реального Бюнеля, готовясь к роли?

Это помогало мне, да, зная, что он реально существует и тоже работает в медиа-пространстве — как и я в определенном смысле. У нас есть достаточно общего, это так. У нас обоих внешность приятных, мягких людей — за которой скрываются монстры (смеется). Шучу. Было интересно — ведь Франсуа Бюнель по-настоящему во Франции знаменит, это очень важный журналист в литературном мире. Он женат на авторе первоисточника, так что было здорово провести какое-то время в этих кругах.

Вы копировали какие-нибудь его повадки или, например, фирменные жесты?

Нет — хотя бы потому, что у него толком и нет таких запоминающихся фирменных приемчиков. Вообще, мой персонаж в этой истории более-менее олицетворяет реальность — на контрасте с тем воображаемым миром, который создает его подруга, главная героиня в исполнении Эммануэль Сенье, и который начинает подменять для нее мир реальный, превращаясь в обсессию. Классическая тема, как вы понимаете, для фильмов Полански, к которой он с той или иной стороны подходит вновь и вновь. Ну а мой герой здесь нужен как раз, чтобы привносить подлинность в постепенно сливающийся с фантазиями мир протагонистки. Так что от меня не требовалось ничего экстраординарного и особенно сложного. Нужно было, по большей части, быть самим собой.

Тот факт, что у вас не очень много экранного времени, определял вашу игру?

В принципе, нет. Франсуа, с одной стороны, отвечает за маскулинность в жизни героини, служит этаким плечом, на которое она может опереться. С другой стороны, его почти никогда нет рядом, что провоцирует ее отношения с фанаткой, которую играет Ева Грин. То есть никакой особенной экспрессивности от меня не требовалось — лишь быть милым, когда он рядом, и отсутствовать, когда он в очередных разъездах. И только. Но у Полански я бы согласился играть, если бы он отвел мне всего одну сцену, одну реплику — это же Полански!

Вообще, кажется, человек с занятием Бюнеля — журналист-литературовед — может быть знаменитостью в наши дни только во Франции.

Пожалуй. Но и у нас это становится все сложнее и сложнее — литература постепенно теряет свое значение в общественной жизни. Бюнель действительно очень известен — но и ему далеко до славы Бернара Пиво, который в 1970-80-х вел на ТВ невероятно популярную программу «Апостроф», где брал интервью у знаменитых писателей, в первую очередь, иностранных. Сейчас он, по-моему, возглавляет Гонкуровскую академию. Но представить себе, что кто-то из следующих поколений сможет достичь такого общественного авторитета, статуса и популярности, уже трудно.

Вы поработали со многими большими режиссерами — включая таких исполинов, как Микеланджело Антониони и Рауль Руис. Кто из них повлиял на ваш подход к актерской игре сильнее всего?

Это не самый интересный ответ, но, пожалуй, все они. Один за другим, каждый режиссер привносил в мое становление что-то свое, учил чему-то новому: Шеро, Варнье, Антониони и так далее. Но если бы пришлось выбирать, то наверное, все-таки Патрис Шеро. Мы сделали три фильма вместе: «Королева Марго», «Отель "Франция"» и «Те, кто меня любит, поедут поездом», то есть я и не работал ни с кем больше так часто. Шеро был для меня настоящим ментором. Мы много общались и за пределами съемочной площадки. Он был частью моей жизни, в общем. Мне очень его не хватает (Шеро умер в 2013 году в возрасте 68 лет — прим. «Ленты.ру»). Но, кстати, и Полански на меня прилично повлиял. Моим следующим фильмом в качестве режиссера будет триллер, разворачивающийся на яхте, — и, не скрою, это прямая отсылка к «Ножу в воде», дебютному полному метру Полански. Антониони, пожалуй, тоже у меня в крови: у нас были очень близкие отношения во время работы над «За облаками».

Метки: фильм, новинка, сообщество Синема, Роман Полански
14:38 17.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Кристиан Крахт. Мертвые. М.: Ad Marginem, 2018. Перевод Т. Баскаковой

Токио, 1932 (или 33) год. Японский чиновник и пылкий германофил Масахико Амакасу пишет тайное письмо в Германию, на легендарную киностудию Universum Film AG. Амакасу просит немецких товарищей прислать в Японию режиссера с камерой, чтобы повысить таким образом уровень японского кинематографа, избавить страну от засилья Голливуда и протянуть между Токио и Берлином надежную «целуллоидную ось». В это же время в Европе швейцарский режиссер-авангардист Эмиль Нэгели, автор психоделического фильма «Ветряная мельница», тщетно ищет себе новый проект и в силу едва ли не случайного стечения обстоятельств оказывается идеальной кандидатурой для командировки в Японию. Над Евразией в самом деле изгибается призрачная целуллоидная дуга, на одном конце которой невзрачный, но несгибаемый японец, а на другом — неловкий и нелепый европеец с зачесанной лысиной. Напряжение в этой дуге возрастает до предела, когда выясняется, что невеста Нэгели, белокурая Ида, прибывшая в Японию незадолго до жениха, изменяет ему с Амакасу.

Крошечный (едва ли 150 страниц) роман 52-летнего швейцарца Кристиана Крахта выстроен настолько замысловато и так перенасыщен событиями и персонажами, что изнутри кажется заметно больше, чем снаружи. Однако надежно скрепленный внутренними рифмами и упорядоченный ритмическими повторами роман сохраняет стройность, не разваливаясь на части несмотря на вычурную сложность композиции.

Отец в детстве бьет Нэгели — и этот удар зеркалом отражается в ударе, который наносит маленькому Амакасу его отец, наказывая сына за манеру грызть ногти — привычку, присущую также и Нэгели, и его невесте. В критический для себя момент (один — у постели умирающего отца, другой — в пугающем полусне) и Нэгели, и Амакасу слышат один и тот же слог — «ха», который самым непредсказуемым образом обретает смысл в трагической развязке романа. Искаженное ревностью лицо героини японского театра Но проступает в лице Нэгели, обрушивающего страшное (и, как покажет скорое будущее, весьма действенное) проклятие на головы неверной невесты и ее японского любовника. Актер Чарли Чаплин, появляясь в начале в виде обаятельного шута, в середине всплывает уже в образе трагическом, а в финале и вовсе обретает грозные черты Немезиды…

Смешивая реальные исторические события с вымышленными (к слову сказать, пытаясь отделить правду от вымысла, читатель рискует ошибиться десять раз из десяти) и понемногу наращивая темп, к финалу Крахт раскручивает маховик своего повествования до поистине космических скоростей. Камерный, обстоятельный и многословный поначалу, ближе к концу роман оборачивается мощной и величественной фугой, в своем стремительном беге растерявшей почти все прилагательные и наречия.

Отдельного восхищения заслуживает без преувеличения подвижническая работа переводчицы Татьяны Баскаковой, не только сопроводившей «Мертвых» пространным комментарием, но и предложившей в завершающем эссе сразу три параллельных варианта интерпретации и понимания романа. По мнению Баскаковой, книгу Крахта можно прочесть сразу и как историческую (или, вернее, псевдоисторическую) драму, и как изящную аллюзию на драматургию театра Но, и как сложный стилистически-языковой палимпсест.

Все эти версии выглядят более, чем убедительно, и ознакомиться с ними после прочтения «Мертвых», бесспорно, очень увлекательно и полезно. Однако прелесть крахтовского текста состоит в первую очередь в том, что даже не считывая всех скрытых в нем смыслов и намеков (или считывая их задним числом), читатель способен интуитивно прочувствовать его глубину и искренне ею восхититься. Пожалуй, именно в этой способности пробуждать одновременно холодную мысль и непосредственный душевный трепет, и состоит подлинное величие Кристиана Крахта, одного из самых значительных и важных немецкоязычных писателей своего поколения.

Метки: критика, новинка, краткое содержание, соо Книги, Галина Юзефович
16:23 13.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Нейл Уильямс. История дождя.

Включив роман ирландца Нейла Уильямса в серию «Проза о сокровенных чувствах и мечтах» и упаковав его в нежнейшую розово-лиловую обложку, российские издатели сделали все, чтобы утаить эту книгу от читателя, которому она на самом деле адресована. Ни в коем случае не верьте оформлению: «История дождя» — вовсе не бесхитростный любовный роман, но тонкая, поэтичная, негромкая проза, сотканная из аллюзий, многоступенчатых литературных отсылок и эмоциональных полутонов.

Девятнадцатилетняя Рут Суейн лежит в спальне под крышей полуразвалившегося семейного дома в богом забытой деревушке Фаха на западе Ирландии, где, как известно, дождь идет триста дней в году. Рут прикована к постели какой-то непонятной болезнью, и весь мир для нее сжался до библиотеки в три тысячи томов, семейных преданий и дождевых струй, день за днем стекающих по мансардному окну у нее над головой. Кровать Рут, некогда сделанная ее отцом, становится для девушки волшебной лодкой, на которой изо дня в день она отправляется в свои ментальные странствия.

«История дождя» устроена таким образом, что действие в ней разворачивается сразу в трех плоскостях. Первая — это пространство литературы и чтения: книжное море, в плаванье по которому героиня отважно пускается, становится для нее одновременно и конечным пунктом назначения, и пространством, где она, подобно Телемаху, пытается найти своего отца. Вергилий, отец Рут, недавно умер, и, вчитываясь в собранные им книги, она надеется вновь ощутить его присутствие и понять про него нечто важное, прежде от нее ускользавшее. Диккенс, Стивенсон, Эмили Дикинсон, Овидий, Шекспир и многие другие становятся для Рут в ее дождливом уединении собеседниками и свидетелями, с готовностью приоткрывающими дочери отцовские тайны.

Вторая плоскость романа — история семьи Суейнов. Суровый прадед Авессалом, создатель Философии Недосягаемого Стандарта (вечного представления о том, что «можно бы и получше»), исковеркавшего души его потомков. Сын Авессолома Авраам, едва не погибший на Первой мировой, а после помешавшийся на ловле лосося в ирландских реках. Его сын Вергилий — мечтатель, моряк, фермер-неудачник и поэт, и дети Вергилия — близнецы Рут и Эней… История семьи оказывается неотделима от истории всей страны, и потому Племена Богини Дану, хтонические одноглазые чудища фоморы, великий Кухулин и прочие персонажи ирландского фольклора резвятся на страницах романа вместе с бабушками, тетушками и прочими родственниками Суейнов и МакКарролов, родни Рут со стороны матери.

И, наконец, третье измерение в «Истории дождя» — это жизнь современной ирландской глухомани, в которой нет не то, что интернета, но даже нормального асфальта. Прикованная к постели Рут становится для родной деревни прилежным и вдохновенным летописцем, фиксирующим судьбы своих земляков и современников со всеми их мелкими частностями, смешными казусами и трогательными подробностями.

Ну, и, конечно, все три плоскости сходятся в одну точку, и точка эта — собственно Рут, обманчиво неподвижная, но на самом деле всезнающая и всемогущая в границах своего зачарованного королевства.

Чуть заметно играя фокусом, в диковинной пропорции смешивая самый что ни на есть почвеннический реализм с причудливой кельтской фантазией, Нейл Уильямс выступает в роли своеобразного genius loci, создавая на страницах «Истории дождя» мир многослойный, нежный и буквально светящийся любовью к людям, его населяющим, и книгам, в которых эти люди предпочитают пережидать непогоду.

Метки: книги, критика, новинка, анонс, Галина Юзефович
18:32 08.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Энн Холландер. Пол и костюм. М.: НЛО, 2018

.

Американка Энн Холландер — автор, умеющий видеть моду одновременно в двух измерениях: левым глазом она смотрит на нее как на сложный и комплексный общественный феномен, а правым — как на высокое и самодостаточное искусство. Прошлая опубликованная на русском книга Холландер, фундаментальная и классическая монография «Взгляд сквозь одежду», исследовала сложную природу взаимоотношений трех объектов — человеческого тела, одежды и их визуального отображения в искусстве. Нынешняя, куда более компактная как по объему, так и по количеству затронутых тем, обращается к феномену сравнительно локальному, а именно к мужскому костюму.

Скучный, однообразный, классический, офисный — весь набор эпитетов, применяемых нами для описания гендерной мужской униформы, говорит о том, что костюм по большей части воспринимается сегодня как максимально консервативный вариант одежды, свидетельствующий в лучшем случае об отсутствии у его носителя фантазии и готовности следовать за собственно модой, а в худшем — о его косности и даже ограниченности. Что же касается постепенного заимствования традиционных элементов мужского костюма женской модой, то мы привычно и бездумно вписываем их в контекст борьбы женщин за равноправие, отказывая им тем самым в каком-либо эстетическом или эротическом значении.

Энн Холландер мастерски развеивает мифы о «консерватизме» и «однообразии» мужского костюма, а заодно и о том, что его взаимодействие с женской модой продиктовано исключительно социальными соображениями. В ее исполнении история костюма, истоки которой она прослеживает в эпохе позднего Средневековья (именно тогда пригнанные по фигуре латы начали понемногу трансформироваться в специфически мужскую одежду, призванную подчеркнуть и едва ли не обнажить достоинства фигуры), оборачивается динамичным триллером.

В то время, как до начала ХХ века женская одежда оставалась областью, почти не подверженной изменениям, мужская одежда, напротив, проделала колоссальную и рискованную эволюцию. А тот насыщенный и энергичный, то скрытый, то явный диалог, который она на протяжении без малого трехсот лет ведет с женской одеждой, Холландер рисует в лучших традициях эротической «битвы полов», в которой тайная цель каждой из сторон состоит в том, чтобы уступить противнику.

«Пол и костюм» едва ли можно назвать легким чтением, поэтому браться за него в надежде на яркие исторические анекдоты (они в книге присутствуют, но исключительно в качестве иллюстраций к авторской мысли) и простые концептуальные объяснения сложных явлений, определенно не стоит. Однако если ваша цель — понять и осмыслить тот комплекс феноменов, которые сама Холландер именует «работой моды», то лучшего источника вам не найти.

Метки: критика, новинка, анонс, разбор, соо Книги
12:43 02.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Это неприлично! Руководство по сексу, манерам и премудростям замужества для викторианской леди.

.

Книга Терезы ОʼНил выдержана в респектабельном жанре страшилок об ужасах жизни в прежние времена и рассказывает преимущественно о телесной, физиологической стороне жизни женщины в XIX веке. Поступательно двигаясь от всевозможных ухищрений, призванных придать женщине привлекательность в глазах противоположного пола, в сторону бытовых тягот супружества, ОʼНил широкими мазками рисует картину бедственного положения женщины в эпоху, которая многим представляется изысканной и галантной. Впрочем, драматизм того, о чем она пишет, отчасти скрадывается легким и обаятельным тоном повествования: всевозможные ужасы перемежаются у ОʼНил шутками и остроумными параллелями с сегодняшним днем, призванными убедить читательницу в несравненном превосходстве ее образа жизни над тем, который выпал на долю несчастных викторианок.

Что же такого ужасного в жизни женщины XIX века? Прежде всего, конечно, страшно неудобная одежда и полное отсутствие гигиены. Женщины практически не мылись (мытье головы было рекомендовано в среднем раз в месяц, а теплые ванны считались излишеством и верным путем к распущенности), а их одежда — за вычетом нижних рубашек — не предполагала стирки и при этом носилась годами. В многослойных роскошных нарядах, которыми мы любуемся на портретах, было одновременно удушающе жарко и чудовищно холодно, поскольку вплоть до начала ХХ века штанины женских панталон не были сшиты, то есть, попросту говоря, еще каких-нибудь сто лет назад женщины в любую погоду и во все дни месяца ходили без трусов. А еще, разумеется, от женщин пахло, и тяжелые запахи немытого тела приходилось заглушать не менее тяжелыми парфюмерными ароматами.

Уход за собой был практически недоступен, косметика жестоко порицалась обществом (и небезосновательно — самые лучшие белила того времени делались на основе смертельно опасного свинца), а лучшим способом сохранить цветущую молодость кожи считалось сырое мясо — его рекомендовалось привязывать к лицу на ночь.

Удивительно, но при таких исходных данных женщины еще ухитрялись находить себе спутников жизни. Впрочем, по мнению ОʼНил с этого момента — собственно, с первой брачной ночи, во время которой стыдливая невеста должна была по мере сил изображать бесчувственное бревно, и начинались настоящие женские страдания, по сравнению с которыми сырое мясо на лице могло показаться праздником. Бесконечное рождение детей (из которых выживала едва ли треть), возведенные в статус нормы супружеские измены, бесконечные хлопоты по хозяйству, отсутствие квалифицированной медицинской помощи и социально одобряемая тирания со стороны мужа служат лишь преддверием к неизбежному итогу — одинокой старости, болезням и чудовищно ранней по нашим меркам смерти.

Книга ОʼНил в самом деле вызывает сначала оторопь, а вслед за ней — прилив острейшей благодарности за тот комфорт и свободы, которыми женщины наслаждаются сегодня. Однако если «Это неприлично» — не первая историческая книга, которую вы читаете, вы без труда разоблачите ее главный — и в сущности единственный — недостаток. Автор с наивным прогрессизмом полагает (ну, или делает вид, что полагает), будто количество удобств напрямую транслируется в количество счастья, и игнорирует счастливую способность человеческого мозга многие аспекты повседневности воспринимать некритично, как должное. Иными словами, показывая, как несчастливы были женщины викторианской эпохи по сравнению с их ухоженными, чистыми и самостоятельными праправнучками, ОʼНил совершает типовую ошибку начинающего историка, привычно меряющего прошлое единой меркой сегодняшнего дня и самодовольно ахающего от того «скотства» и «зверства», которое мерещится ему в прошлом.

Еще одна важная вещь, касающаяся книги Терезы ОʼНил, которую нечестно будет утаить от русского читателя, это очень низкое качество перевода и редактуры. Некоторые фрагменты, похоже, пошли в печать вовсе без вычитки, поэтому в том случае, если уровень английского вам позволяет, а тема кажется интересной, лучше и надежнее сразу обратиться к оригиналу.

Метки: критика, новинка, соо Книги
20:54 21.09.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Новый роман Виктора Пелевина

.

В «Эксмо» 27 сентября выходит новый роман Виктора Пелевина «Тайные виды на гору Фудзи», в котором писатель формулирует и проповедует буддистские философские принципы. В основе сюжета — история пресыщенного бизнесмена Феди, который начинает пользоваться стартапом, предлагающим разные виды счастья. Литературный критик «Медузы» Галина Юзефович — первая, кто прочитал роман Виктора Пелевина.

Виктор Пелевин. Тайные виды на гору Фудзи. М.: Эксмо, 2018

Если бы, говоря о новом романе Виктора Пелевина, нужно было ограничиться всего двумя определениями, точнее других, пожалуй, подошли бы «самый буддистский» и «самый прямолинейный» — если не за всю карьеру писателя, то во всяком случае за долгое время. В отличие от прошлогоднего «iPhuck 10», в котором обязательные для Пелевина буддистские коннотации были уведены в подтекст, а собственно текст представлял собой диковинную смесь футурологических гипотез и культурологических концепций, «Тайные виды на гору Фудзи» — откровенная духовная проповедь, уравновешенная не по-пелевински простым сюжетом и однозначной моралью.

Бизнесмен Федя (последняя или предпоследняя строчка в списке Forbes, но на скромных размеров яхту, телок и кокаин хватает) пресыщен земными удовольствиями — все, что манило в юности, будучи достигнуто в зрелости, утратило вкус, вес и смысл. Словно в ответ на невысказанную мольбу практически из воздуха на борту фединого плавучего дома материализуется молодой человек по имени Дамиан с чемоданчиком в руке и предложением, от которого хозяин не в силах отказаться. Дамиан — создатель стартапа, предлагающего очень состоятельным людям счастье в диапазоне от реализации смутных детских фантазий до утонченных трансцендентных переживаний.

Первый же опыт дорогостоящего счастья «люкс» возвращает в федину жизнь Таню — объект его юношеских эротических грез, успевший за прошедшие годы превратиться в потасканную немолодую тетку нелегкой судьбы. Эта встреча, не вызвавшая поначалу в герое особых эмоций, становится, тем не менее, отправным пунктом его диковинной одиссеи. Описав головокружительную петлю и побалансировав некоторое время на самом краешке нирваны, Федя отказывается от спасительного освобождения для того, чтобы вновь плюхнуться в теплую, затхлую, но такую надежную сансару.

Рассказывая о практиках медитативной концентрации, позволивших простачку-Феде ненароком проникнуть в сумрачную пустыню духа, отделяющую смертного от блаженного небытия, Пелевин (попутно раскланиваясь с философом Пятигорским) довольно подробно излагает буддистскую теорию джан — последовательных этапов постижения высшей истины. Только поднявшись от низших джан, дарующих смертному материальное наслаждение, к джанам высшим — безлюдным, пугающим и безвоздушным, единственно позволяющим осознать тщету всего сущего, человек может отринуть морок зримого мира и достичь просветления. Проводя героя (а вместе с ним и читателя) сквозь разные типы психических состояний, Пелевин впервые, пожалуй, в своем творчестве абсолютно прямо и всерьез, без иносказаний и веселого паясничанья, принимается проповедовать буддистские философские принципы. И незадачливый гедонист Федя в этом контексте служит отрицательным примером, призванным в полной мере продемонстрировать читателю позор и мерзость поражения на духовном пути.

Однако сюжетная линия Феди с его спиритуалными метаниями — не единственная в романе. По результатам той же самой судьбоносной встречи юношеская зазноба Федора Таня претерпевает подлинную мистическую трансформацию. Но, в отличие от безвольного Феди, она проходит свой путь, ведущий в прямо противоположную сторону — от света во тьму, до конца, обретая в итоге страшное и злое женское всемогущество. Становясь адептом тайного культа вагины как источника всего сущего (в этой точке Пелевин изящно передает привет Гюставу Курбе с его знаменитой картиной «Происхождение мира»), Таня осознает, что радикальный феминизм — это, по сути, одна бесконечно растянутая во времени месть «***мразям» за многовековые унижения. И по виду месть эта мало чем отличается от обычной женской психологической манипуляции и эксплуатации мужчин, направленной на получение от них материальных благ — разве что осуществляется она магическими средствами и в большем масштабе.

Могучее женское начало «инь» торжествует, слабое мужское начало «ян» повержено, все возвращается на круги своя, как Одиссей на Итаку, и пока мир устроен так, а не иначе, желанная нирвана трагически недостижима — вот, собственно, и все, что хочет сообщить нам автор на 412 страницах своего нового романа.

В принципе, Виктор Пелевин всегда был склонен к мягким и социально приемлемым формам антифеминизма, однако в «Тайных видах на гору Фудзи» он определенно берет в этом смысле новую высоту. Эмансипация женщины, симметричное ослабление мужчины и размывание традиционных гендерных ролей (или, вернее, их сущностная трансформация при сохранении формального статус-кво) в его глазах становится событием откровенно зловещим, ставящим под удар малейшую возможность спасения. Неслучайно хэштег «metoo» становится в пелевинском мире могущественной мантрой, способной распахнуть перед женщиной дверь в иное измерение и наделить ее колоссальной властью. И этот мизогинический душок — не то чтобы слишком сильный, но вполне отчетливый — способен если не вовсе убить, то по крайней мере изрядно подпортить впечатление от романа, во всех прочих отношениях яркого, ясного, обаятельного и изобилующего милыми «пасхалками» для давних поклонников творчества писателя.

Галина Юзефович

Метки: новинка, сообщество Книги, В.Пелевин
22:00 06.09.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Селеста Инг. И повсюду тлеют пожары. М.: Фантом Пресс, 2018. Перевод А. Грызуновой

В своей новой книге американка китайского происхождения Селеста Инг словно намеренно старается сделать все не так, как в принесшем ей популярность дебюте «Все, чего я не сказала». Тема культурной идентичности и интеграции, ключевая для предыдущего романа, на сей раз вынесена на периферию, как и тема непосильных родительских ожиданий, способных сломать хребет нервному и чувствительному подростку. На сей раз в фокусе внимания Инг — конфликт порядка и хаоса, мира структурированного и прозаичного с одной стороны и мира творческого, свободного и бесшабашного с другой. Причем, несмотря на попытку объективности, читатель довольно быстро понимает, на чьей стороне симпатии автора: конечно же, плодотворный хаос в глазах Селесты Инг несравненно лучше скучного и косного мира надежности и достатка, которому она и выносит приговор с максимальной серьезностью и прямотой.

Пригород Кливленда Шейкерс-Хайтс — царство благополучия и благопристойности, а семья Ричардсонов (папа — успешный юрист, мама — журналист местной газеты, четверо красивых и умных детей-подростков, безупречный дом, идеальный газон) — его образцовые обитатели. Они хорошо образованны и успешны, у них широкие взгляды, им не чужды благородные порывы — конечно, если они не идут вразрез с общепринятыми нормами. Они счастливы и гармоничны в своем сонном мирке (если не считать, конечно, отдельных эскапад неукротимой Иззи, их младшей дочери), покуда миссис Ричардсон не решает сделать доброе дело — сдать за бесценок ненужный ей домик по соседству странной парочке: бездомной (и, очевидно, гениальной) художнице Мие и ее пятнадцатилетней дочери Перл.

С этого момента все у Ричардсонов идет наперекосяк. Мия, немногословная, аккуратная, работящая и с виду совсем не опасная, не готова играть по правилам, принятым в Шейкерс-Хайтс. Она поддерживает нищую китайскую эмигрантку, отказавшуюся от своей новорожденной дочери и теперь пытающуюся вернуть ее себе, отобрав малышку у состоятельной четы Маккала — идеальных усыновителей и ближайших друзей миссис Ричардсон. Мия отогревает и приручает бунтарку Иззи, собственным примером демонстрируя той, что стремление к свободе от условностей — вовсе не порок. Она показывает обывателям Шейкерс-Хайтс принципиально иной способ жизни — странный, рискованный, и в то же время таящий в себе множество радостей, недоступных людям с постоянной работой и стабильным доходом.

Ну а дочь Мии, темноволосая красавица Перл, вбивает смертельный клин между двумя сыновьями Ричардсонов — красавцем-спортсменом Трипом и романтичным мечтателем Сплином. Надо ли говорить, что всего этого миссис Ричардсон стерпеть не сможет: отбросив маску ханжеской добродетели, она начинает рыться в таинственном прошлом Мии и Перл, извлекая на свет факты, которым лучше было бы навеки остаться в тени. И эти открытия влекут за собой последствия поистине катастрофические и необратимые для всех участников драмы.

Одна из фундаментальных идей Селесты Инг — это недопустимость культурной апроприации: так, именно с ней борется Мия, вставая на сторону биологической матери против белых приемных родителей. И тем не менее, бичуя порядок и вознося на пьедестал нонконформистский хаос (даже формально поверженная, Мия покидает Шейкерс-Хайтс с высоко поднятой головой), Инг совершает именно тот грех, который сама же порицает. Ее попытка говорить от лица бунтарей, по сути дела, представляет собой именно культурную апроприацию — казалось бы, не ей, молодой женщине из обеспеченной семьи, уроженке богатого пригорода и выпускнице престижного университета, с подростковой страстью воспевать романтику объедков, обносков и духовных исканий.

Если бы с подобным художественным высказыванием выступила Джаннет Уоллс, создательница автобиографической книги «Замок из стекла» (Уоллс выросла с родителями-хиппи и на собственной шкуре испытала все прелести подобной «романтики»), к этому можно было бы отнестись всерьез. Но благополучнейшая Селеста Инг, прославляющая антибуржуазный побег и бунт, выглядит немногим лучше самой несимпатичной своей героини миссис Ричардсон, убежденной, что любому ребенку — в том числе китайскому — всегда лучше в богатой и просвещенной белой семье.

Метки: критика, новинка, разбор, соо Книги
22:29 12.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Книга "Ключевые моменты в искусстве"

В августе в издательстве AdMarginem выходит книга «Ключевые моменты в искусстве». Ее автор Ли Чешир — старший редактор издательского отдела лондонской галереи Тейт. В каждой главе он коротко рассказывает о каком-либо поворотном моменте в истории искусства — от Позднего средневековья до наших дней. Это и истории из частной жизни художников, повлиявшие на их дальнейшее творчество, и общественно-политические события, изменившие подход к искусству и способ его восприятия

Караваджо убивает человека

28 мая 1606. Рим

Художник: Микеланджело Меризи да Караваджо (1571–1610), Италия

Микеланджело Меризи да Караваджо. «Давид с головой Голиафа». Около 1610

В начале 1600-х годов Караваджо, едва достигший тридцати лет, был самым знаменитым живописцем Рима, создавшим поразительно реалистические и драматичные полотна по заказу самых могущественных и влиятельных клиентов. Он довел до совершенства технику кьяроскуро — использование выразительных контрастов света и тени: фигуры на его картинах выхватываются из темного фона яркими вспышками света.

Личность Караваджо не менее темна и драматична, чем его искусство. Один из современников писал: «Поработав две недели, затем он месяц-другой расхаживал по городу с самодовольным видом в сопровождении слуги и при оружии; так он ходил от одной компании, играющей в мяч, к другой, всегда готовый вступить в ссору или потасовку, и поладить с ним было нелегко».

Караваджо регулярно попадал в неприятности, будучи застигнут в уличной драке или с оружием, которое носил, не имея на то позволения. Узнав, что его домохозяйка подала на него в суд за то, что он проделал дыру в потолке своей комнаты, он вместе с друзьями пришел к ее окнам и начал швырять в них камни. Некоторые утверждали, что его вспыльчивость вызвана отравлением парами красок, которыми он писал. До поры до времени Караваджо удавалось выпутываться из любых историй, пользуясь поддержкой знатных покровителей, пока 28 мая 1606 года, ввязавшись в драку на ножах, он не убил молодого человека по имени Рануччо Томассони. Детали этой истории неизвестны; по предположению историка искусства Эндрю Грэма-Диксона, Томассони вызвал Караваджо на дуэль в ответ на оскорбление. Художник нанес своему противнику смертельную рану и под угрозой смертной казни бежал из Рима.

Однако нелегальное положение не остановило его карьеру. Сначала он отправился в Неаполь, где создал несколько крупных произведений, а затем уплыл на Мальту. Военно-религиозный орден мальтийских рыцарей принял его с почетом, но после очередной драки ему вновь пришлось задуматься о побеге.

В 1610 году, после неудачного покушения на самого Караваджо, его покровители начали вести с папой Павлом V переговоры о помиловании, и он уже готовился к возвращению в Рим. Этому плану помешала внезапная смерть художника при неясных обстоятельствах в возрасте тридцати восьми лет.

Несмотря на огромную славу, которую Караваджо снискал при жизни, его скандальная репутация привела к тому, что Аннибале Карраччи, его соперник на живописном поприще, оказал гораздо большее влияние на следующее поколение художников. Если Караваджо был скрытным и нелюдимым, то Карраччи имел множество учеников. Впрочем, по мере того как вести о достижениях мастера кьяроскуро распространились по Европе, его авторитет возрос, и во многих странах возникли школы караваджистов. По словам историка искусства Бернарда Беренсона, «ни один итальянский художник, за исключением Микеланджело, не оказал такого воздействия на последующую живопись, как Караваджо»

Метки: новинка, соо Книги
19:33 22.03.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Хлоя Бенджамин. Бессмертники.

Есть такие романы, которые словно специально созданы для определения «добротный». «Бессмертники» Хлои Бенджамин определенно из их числа: четырехчастная сага о двух сестрах и двух братьях едва ли оставит в сердце читателя особо глубокий след, но почти наверняка обеспечит его неплохим набором впечатлений, а если повезет, то и парой нетривиальных мыслей.

Знойным летом 1969 года четверо детей из семьи Голдов — 13-летняя Варя, 11-летний Дэниэл, 8-летняя Клара и 7-летний Саймон — ускользнув от родительской опеки, отправляются к гадалке, поселившейся по соседству. Они и сами толком не знают, чего ждут от этого визита, и, вероятно, именно потому и получают от странной женщины с двумя тощими косицами не то подарок, не то смертельное проклятие — каждому из них гадалка предсказывает дату его смерти. В этой точке единое русло романа разделяется на четыре рукава — по числу героев, каждый из которых применяет собственную стратегию взаимодействия с полученным пророчеством.

Саймон, самый младший, едва достигнув 17-летия, сбегает из родного Нью-Йорка, чтобы отправиться в Сан-Франциско — в те годы столицу американского гей-двжиения. Саймон знает, что жить ему недолго, и бросается навстречу всем радостям и соблазнам, которые может предложить ему «самый развратный» город США. Секс, алкоголь, балет, любовь — и закономерная смерть от СПИДа строго в назначенный день, вскоре после двадцатого дня рождения.

Следующая на очереди, рыжеволосая Клара, с детства бредит магией и фокусами. Она убеждена, что сцена способна оградить ее от предсказанной ранней смерти, и с безоглядной страстью отдается любимому делу. Однако то, что поначалу кажется ей надежной дорогой к бессмертию, оборачивается гибельной ловушкой: не в силах противостоять силе пророчества, Клара решает самостоятельно сделать шаг ему навстречу, покинув мужа, маленькую дочь и наметившуюся было успешную карьеру фокусника.

Самый нормальный, обычный и здравый из всех Голдов, Дэниэл, выбирает спокойную и надежную карьеру врача и находит гармонию в тихом бездетном браке. Он почти забывает о назначенном ему гадалкой сроке, однако незадолго до роковой даты его жизнь дает трещину — Дэниэл лишается любимой работы, его мучает тоска по умершим брату и сестре, и череда случайных, вроде бы, событий в свой черед подводит и его к смертной черте.

И лишь старшая, Варя, ученый-геронтолог, получившая от гадалки самый щедрый прогноз, посвящает свою жизнь не иллюзорной, но вполне действенной, практической борьбе со старением и увяданием. Варе удается вывести весьма необычную формулу если не бессмертия, то во всяком случае долголетия: живое существо может жить долго, почти бесконечно, при условии отказа от продолжения рода и любых форм гедонизма.

В принципе, романов о самосбывающихся пророчествах написано немало (из последних трудно не вспомнить блестящий «Ф» немца Даниэля Кельмана), и Хлое Бенджамин не удается сколько-нибудь радикально расширить границы этой темы. Ее «Бессмертники» — немного скованная, но по-своему обаятельная попытка еще раз пройти многократно хоженой дорожкой и посмотреть, как по-разному страх смерти и осознание ее неизбежности влияют на разных людей. Однако запечатленные в романе образы развеселого Сан-Франциско 70-, угарного Лас-Вегаса 80-х, добропорядочного буржуазного Нью-Йорка 90-х хороши и самодостаточны настолько, что, в общем, окупают концептуальную вторичность магистрального сюжета.

Метки: критика, новинка, содержание, соо Книги
20:25 21.03.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

К чему приводит роман, когда ему 19, а ей — под 50...Впервые на русском выходит "Одна история" — новейший (опубликован в Британии в феврале 2018 года) роман прославленного Джулиана Барнса, лауреата Букеровской премии, командора Французского ордена искусст

Наверное, вы предвосхищаете события, но я вас не виню. Услышав историю нового знакомства, мы привычно помещаем ее в готовую рубрику. Со стороны виднее, где общее место, где банальность, тогда как сами участники событий видят лишь то, что глубоко лично и могло произойти только с ними. Мы говорим: до чего же предсказуемо; они говорят: как неожиданно! В ту пору, да и много лет спустя при мысли о нас двоих меня вечно преследовала нехватка слов — во всяком случае, уместных — для описания наших отношений. Кстати, это, видимо, распространенная иллюзия: влюбленным свойственно считать, будто их история не укладывается ни в какие рамки и рубрики.

Моя мама, естественно, не страдала от нехватки слов.

Как уже было сказано, я подвез миссис Маклауд до дома — и ничего не произошло. Такое повторилось еще раз, потом еще. Впрочем, «ничего» можно понимать по-разному. Не было ни прикосновений, ни поцелуев, ни признаний, не говоря уже об интригах и планах. Однако уже тогда, судя по одним лишь нашим позам, еще до того, как миссис Маклауд со смехом бросила мне пару фраз, прежде чем уйти по дорожке к дому, между нами зрел сговор. Заметьте: не сговор о каких-либо действиях. А просто сговор, в силу которого и она, и я в большей степени становились самими собой.

Будь у нас на уме интрига или план, мы бы держались иначе. По всей вероятности, назначали бы тайные встречи, шифровали свои намерения. Но мы были сама невинность, а потому меня поразило, когда мать, нарушив невыносимую скуку домашнего ужина, вдруг спросила:

— Мы теперь подрабатываем частным извозом?

Ответом ей был мой недоуменный взгляд. Мать вечно прижимала меня к стенке. Отец по характеру был мягче и не судил слишком строго. Всегда надеялся, что проблемы рассосутся сами собой, не будил лиха, пока оно тихо, и не гнал волну; мать же, напротив, смотрела правде в глаза и не заметала мусор под ковер. Именно таким набором затертых клише я и характеризовал скрипучую телегу родительского брака в свои бескомпромиссные девятнадцать лет. Впрочем, коль скоро берешься судить, надо признаться, что «скрипучая телега» — тоже затертое клише. Но в студенческие годы я ничего такого не признавал, а потому испепелил мать молчаливой враждебностью.

— Миссис Маклауд того и гляди растолстеет, если ты не оставишь ей возможности ходить пешком, — желчно гнула свое моя мать.

— Она постоянно играет в теннис. — Я изобразил небрежность.

— Миссис Маклауд, — продолжала мама. — Как ее по имени?

— Понятия не имею, — солгал я.

— Ты знаком с Маклаудами, Энди?

— В гольф-клуб ходит некий Маклауд, — сказал отец. — Коротышка, толстяк. По мячу бьет с ненавистью.

— Не пригласить ли нам их на бокал хереса?

От такой перспективы я содрогнулся, но папа ответил:

— Да как-то повода не предвидится.

— Ладно, там видно будет. — Но мать не собиралась отступаться. — Мне казалось, у нее велосипед есть.

— Сколько ты всего о ней вдруг знаешь-то! — фыркнул я.

— Ты как со мной разговариваешь, Пол? — Мать залилась краской.

— Оставь парня в покое, Бетс, — беззлобно сказал отец.

— Это не я должна оставить его в покое.

— Мамочка, можно, пожалуйста, выйти из-за стола? — заскулил я тоном восьмилетнего мальца.

Если со мной тут обращались как с ребенком, то...

— А может, и стоит позвать их на бокал хереса.

Я не понял: то ли отец вообще ничего не соображает, то ли причудливо иронизирует.

— И ты придержи язык! — взвилась мать. — Он не от меня нахватался дерзостей.

Назавтра я опять пошел в теннисный клуб и через день тоже. Без всякого настроения играя микст с двумя Каролинами и одним Хьюго, на корте позади нас я заметил Сьюзен. Пока она была у меня за спиной, все шло обычным порядком. Но когда мы поменялись сторонами и я сквозь пару соперников увидел, как она раскачивается с пятки на носок, готовясь к приему подачи, счет нашей партии тут же перестал меня интересовать.

Потом я предложил ее подвезти.

— Только если ты на машине.

Я промямлил нечто маловразумительное.

— Чтоский, мистер Кейси?

Стоим лицом друг к другу. Мне не по себе — и одновременно легко. На ней все то же теннисное платье, и меня гложет вопрос: эти зеленые пуговки действительно расстегиваются или нашиты для красоты? Такие женщины мне прежде не встречались. Наши лица — на одном уровне: носы, губы, уши. Она явно думает о том же.

— На каблуках я бы возвышалась над сеткой, — говорит она. — А так мы на равных: глаза в глаза.

Не могу взять в толк: это с ее стороны уверенность или нервозность, обычная ли это манера или адресованная мне одному. Судя по разговору — флиртует, но тогда я этого не ощущал.

Складной верх своего «моррис-майнора» я опустил. Если, черт побери, я занимаюсь частным извозом, пусть Деревня, будь она трижды проклята, полюбуется на пассажиров. Точнее, на пассажирку.

— Да, кстати, — начинаю я, сбрасывая скорость и переключаясь на вторую передачу. — Мои родители, кажется, хотят пригласить вас с мужем на бокал хереса.

— Силы небесные! — Она зажимает рот ладонью. — Мистера Слоновьи Брюки я никуда с собой не беру.

— Почему вы его так называете?

— Да как-то само собой вышло. Развешивала его одежду, и в глаза бросились эти серые шерстяные брюки, причем несколько пар, широченные, я подняла перед собой одну пару и подумала, что в таких штанах он может изображать на маскараде заднюю часть слона.

— Он бьет по мячу с ненавистью, как говорит мой отец.

— Да, пожалуй. Что еще говорят?

— Мама говорит, что вы располнеете, если я постоянно буду вас подвозить.

Ответа нет. Я торможу возле ее дома и смотрю вдаль. Она сидит с озабоченным, если не мрачным видом.

— Порой я забываю о других. Об их существовании. То есть о посторонних. Прости, Кейси, быть может, мне следовало... ну, не то чтобы... господи...

— Ерунда, — твердо заявляю я. — Вы же сами сказали, что у молодого человека вроде меня должна быть хоть какая-то репутация. Похоже, сейчас у меня репутация таксиста. На лето ее хватит.

Она все еще подавлена. Через некоторое время тихо произносит:

— Прошу, Кейси, не ставь на мне крест.

Да с какой стати, если я по уши втюрился?

Вообще говоря, какие слова можно подобрать в наше время для описания отношений между девятнадцатилетним юнцом, еще даже не вполне зрелым мужчиной, и сорокавосьмилетней женщиной? В таблоидах мелькают штампы типа «любительница свежатинки» и «карманный мальчик». Но в ту пору этих выражений еще не было, хотя почва для них готовилась заблаговременно. Можно вспомнить и французские романы, в которых немолодые женщины обучают юношей — о-ля-ля! — «искусству любви». Однако ничего французского в наших отношениях, да и в нас самих не наблюдалось. Взращенные Англией, мы использовали только эти морализаторские именования: блудница, распутница. Но в Сьюзен не было ровным счетом ничего от блудницы, а впервые в жизни услышав слово «распутница», она подумала, что это искаженное «распутица».

Сегодня мы свободно обсуждаем коммерческий секс, рекреационный секс. В прежние времена рекреационного секса не было. То есть, может, и был, только назывался по-другому. В то время, в том месте была любовь, был секс, а порой встречалось их сочетание, иногда неуклюжее, иногда гладкое, у кого-то удачное, у кого-то наоборот.

Вот мой разговор с родителями (читай: с матерью), типично английский разговор, в котором абзацы враждебности ужимаются до пары фраз.

— Но мне девятнадцать лет.

— Вот именно — всего девятнадцать.

Каждый из нас оказался у другого вторым: по сути, мы хранили квазицеломудрие. Я прошел инициацию — обычную смесь уговоров, тревог, суеты и оплошностей — с университетской подружкой в конце первого курса; Сьюзен, которая четверть века была замужем и родила двоих детей, не намного опередила меня в этом плане. Оглядываясь назад, можно сказать, что, будь у нас больше опыта, все могло бы сложиться иначе. Но кто из влюбленных станет оглядываться назад? И вообще, что я подразумевал: «больше опыта в сексе» или «больше опыта в любви»?

Впрочем, не буду опережать события.

В тот первый день, когда я в белоснежной форме вышел на корт с ракеткой «Данлоп максплай», в тесном помещении клуба устроили чаепитие. Как я понял, «костюмчики» все еще оценивали меня с точки зрения приемлемости. Проверяли, с учетом всех деталей, на степень принадлежности к среднему классу. Кто-то прошелся насчет длины моих волос, прихваченных головной повязкой. И почти сразу вслед за этим мне задали вопрос о политике.

Метки: критика, новинка, содержание, соо Книги
14:03 22.09.2017
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Новый роман Виктора Пелевина

Выход нового романа Виктора Пелевина «iPhuck 10» запланирован на 26 сентября, но, как обычно, сам писатель недоступен для комментариев и интервью. Литературный критик Галина Юзефович встретилась с руководителем Отдела современной российской прозы издательства «Эксмо» и постоянным редактором Пелевина Ольгой Аминовой, чтобы пролить свет на ключевые «пелевинские мифы» — сам ли он пишет свои книги, правда ли, что у него кабальный контракт с издателем, что к его текстам не имеют доступа ни редакторы, ни корректоры, и что тиражи Пелевина неуклонно падают.

— Вы давно работаете с Пелевиным в качестве редактора?

— Это третий роман, который я делаю с Виктором Олеговичем. Первым был «Смотритель», потом «Лампа Мафусаила» и вот сейчас «iPhuck 10».

— И как вам новый роман?

— Это бомба. Вот правда — настоящая бомба. Вам понравится.

— Большой?

— Ну, примерно такой же, как «Лампа Мафусаила», — мы его разверстали на 416 полос.

— Как устроена ваша коммуникация с писателем? Вы его живого, например, видели?

— Нет, ни разу.

— А где он живет сейчас, тоже не знаете?

— Нет, не знаю. Мы с ним регулярно созваниваемся, но я не знаю, с какого номера он звонит, и где этот номер зарегистрирован.

— Его давний редактор Елена Шубина рассказывает, что, когда Пелевин издавался в «Вагриусе», он периодически приходил в редакцию, общался с людьми и вообще был тих и приветлив.

— Вы знаете, я думаю, он с тех пор не сильно изменился. Другое дело, что я действительно с ним никогда непосредственно не встречалась. Но мы переписываемся — иногда по нескольку десятков писем в день. И я могу сказать, что общаться с ним в таком формате невероятно приятно: это человек вежливый, хорошо воспитанный, яркий, с блестящим чувством юмора, умеющий быть благодарным. Поэтому у меня к Виктору Олеговичу сплошная приязнь.

— То есть он для редактора удобный клиент? А то, знаете, ходят слухи, что Пелевина никто не редактирует, что он никому не дает даже слова поправить.

— Это неправда! Это не так совершенно! Другое дело, что у Виктора Олеговича есть определенного рода требования, которые мы не можем не учитывать. Ну, например, ему может быть по каким-то причинам важно, чтоб определенное слово, которое должно писаться по словарям через «е», писалось через «э». Почему бы и нет, правда? Или, например, он просит написать два имени слитно. Если это подчинено авторскому замыслу, мы готовы пойти на нарушение некоторых норм русского языка. Виктор Олегович мне как-то сказал, что Дитмар Эльяшевич Розенталь создавал свой справочник по русскому языку, опираясь на тексты писателей. Так почему же теперь писатели должны изменять своим правилам и переставать служить источником для развития языка? По-моему, он прав.

Личный архив Ольгой Аминовой

— А насколько заранее Пелевин сдает вам рукопись? У вас хватает времени, чтобы с ней поработать?

— Каждый раз по-разному. Дело не в том, что автор нас торопит с выходом книжки — ни в коем случае. Скорее, мы сами торопимся: например, мы очень хотели выпустить нынешний роман под Московскую международную книжную выставку-ярмарку, поэтому очень спешили. Он сдал нам рукопись в начале июля, работа шла очень интенсивно, и, в общем, уже третьего августа мы были готовы сдавать текст в типографию — но, к сожалению, задержала обложка.

— А много обычно бывает правки?

— Не очень. Наша работа выстроена таким образом: я отсылаю вопросы, обычно это не категорическое вычеркивание, а скорее что-то вроде «Может быть, лучше так?» Виктор Олегович всегда детально отвечает. Где-то соглашается и благодарит, где-то говорит: «Нет, давайте мы оставим все-таки как было». И с корректурой то же самое — он ее всегда внимательно вычитывает. Поэтому, когда я слышу, что вот, мол, опять издатели поспешили, ничего не выправили, сплошь ошибки и опечатки, я ужасно расстраиваюсь. Нет, у нас все согласовано с автором. И если вы видите в тексте какую-то вещь, которая противоречит вашему представлению о норме, это не значит, что там обязательно ошибка. Скорее всего, это сознательное использование конкретного приема.

— А правда ли, что Пелевин так много пишет только потому, что у него с «Эксмо» страшный кабальный договор?

— Да ну что вы! Конечно, нет. У нас нет с Пелевиным вообще никакого договора-заказа. Мы, как и другие издатели, каждый раз участвуем в тендере на приобретение прав. У нас нет с ним договоренности об эксклюзиве, он вообще сотрудничает с нами через агента — его интересы в России представляет «Агентство ФТМ», и мы все вопросы координируем с ним. Агентство объявляет тендер, мы в нем участвуем наряду с многими другими издателями — «Риполом», например, или «Азбукой». Но вот пока выигрываем.

— Если нет кабального договора, то что же заставляет Пелевина так много писать? Все-таки большой роман в год — это очень много, мало кто у нас столько пишет.

— А я убеждена, что скорость и талант — вещи не взаимосвязанные. Он пишет, потому что так получается. Я не думаю, что это продиктовано какими-то материальными соображениями. Не могу сказать наверняка, я не настолько тесно с Пелевиным общаюсь, но мне кажется, что просто у него рождается замысел, а потом ему нужно некоторое — сравнительно небольшое — время на его реализацию. Вот и все, такой у него органический темп — один роман в год.

— И у вас как у редактора не возникает ощущения какой-то поспешности, недоработанности текста? Например, на мой взгляд, роман «Смотритель» был написан левой задней ногой, не приходя в сознание.

— Не согласна с вами категорически. Я вам больше скажу — я «Смотрителя» люблю больше, чем «Лампу Мафусаила», потому что там очень нежный герой, нетипичный для современной российской прозы. Когда я читаю первую версию пелевинского романа, у меня может иногда возникнуть ощущение, что вот тут как-то не так, вот тут чрезмерно сложно или, допустим, стилистически непродираемо. Но я это отношу не столько к проблемам стиля автора, сколько к своим собственным проблемам восприятия. Вот, например, в «Лампе Мафусаила» первая часть — это, по сути дела, профессиональный финансовый анализ. Я понимаю, что мои филологические, гуманитарные мозги под это не заточены, мне трудно, но я не могу не восхищаться тем, как это все блестяще устроено. Так точно, легко, изящно…

— И сократить ничего не пытатетесь? В «Лампе Мафусаила»во мне регулярно просыпался внутренний редактор — вот тут бы поджать, и тут, и вот тут.

— Нет — ну разве что по словам. В «Смотрителе», по-моему, предложила убрать одну фразу, но не более того.

— А как вы думаете, зачем Пелевину вся эта бесконечная таинственность, зашифрованность? Она же создает повод для безумной конспирологии. Недавно наткнулась на дискуссию, в которой участники доказывали, что никакого Пелевина давно нет, а вместо него пишут другие люди (и хорошо, если не дрессированные пингвины).

— Ага, и эти пингвины всегда отвечают по телефону одним и тем же голосом. А если серьезно, он же очень узнаваем, причем на всех уровнях текста. У него весьма характерный стиль, и вот его как раз можно сымитировать без проблем — есть же сегодня множество эпигонов, пишущих «под Пелевина». Но никто из них не порождает с такой же регулярностью таких идей, таких чеканных формул и образов. Соединить несоединимое, выдать одно за другое, показать абсурдность или поразительную глубину какого-нибудь избитого выражения — такое может только Пелевин, так что не в одном стиле дело. В общем, я абсолютно уверена, что все в порядке, и все пелевинские книги пишет в самом деле один и тот же человек — собственно, Виктор Олегович Пелевин. Думаю, он просто не любит публичности, а все, что он хочет сказать, он говорит посредством книг. В наше медийное время это трудно представить, но знаете, так тоже бывает.

— Многие романы Пелевина объединяются в тематические группы. Например, «Batman Apollo» близок с «Empire V», а «t» — с «Чапаевым и пустотой». А новый роман «iPhuck» — он из какой серии? Или сам по себе?

— Сложно сказать — я не могу разглашать подробности. Скажу так: этот роман — сам по себе, вне серий. А один из главных героев там не живой человек, а алгоритм.

— Я всегда очень пристально слежу за тиражами Пелевина. Знаете, есть такой индекс гамбургера — а мне кажется, что российское книгоиздание можно мерить по тиражам Пелевина. И, к моей тревоге, с каждым разом стартовый тираж становится меньше. Вам не кажется, что каждый следующий Пелевин продается чуть хуже, чем предыдущий?

— Нет, мы следим за цифрами — продажи стабильные. У «iPhuck 10» тираж будет такой же, как у «Лампы» — 100 000 экзепляров, первый завод — 55 000. Более того, мы же с вами прекрасно понимаем, что значительная часть аудитории Пелевина — это те, кто читает в электронном виде. Так что нет, совокупные тиражи не падают.

— А вы ведете какие-то исследования, как сегодня выглядит среднестатистический читатель Пелевина?

— Ядро его аудитории — это, в первую очередь, городская молодежь. Те самые люди, которых мы привыкли называть хипстерами. То есть удивительным образом сам Пелевин стареет, а его читатель остается молодым. Безусловно, у него есть поклонники за сорок, вроде меня, которые росли с его книгами. Какая-то часть прежних читателей со временем отпадает, но все время добавляются молодые люди, для которых новая книга Пелевина становится первой. Вообще, если разбить всех читателей современной российской прозы по сегментам, то окажется, что Пелевин представляет интерес практически для каждого — ну, может быть, за вычетом консервативно настроенных читателей в категории пятьдесят пять плюс.

— А как насчет цензуры? Понятно, что в книгах Пелевина всегда есть обсценная лексика, но это решается упаковкой в целлофан и маркировкой «18+». А как быть с вечной пелевинской манерой жестко высмеивать любую российскую власть? У вас же издательство законопослушное и лояльное, руководитель холдинга Олег Новиков вхож в Кремль. А тут такое.

— Я работаю в «Эксмо» одиннадцать лет, и мне ни разу никто не сказал: «Ты не имеешь права это опубликовать». Конечно, когда возникают какие-то сложные, потенциально рискованные моменты, я всегда информирую об этом руководство — дескать, вот такая ситуация, мы готовы пойти на риск? И мне ни единого раза ничего не запретили. Все-таки слухи о том, что в книгоиздании проблемы со свободой слова, сильно преувеличены. Пелевин бывает в своих суждениях радикален и смел, но всегда очень по существу.

Метки: книги, интервью, новинка, редактор, Пелевин
19:34 21.05.2017
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Почему этим летом надо прочесть "Жажду" Ю Несбе (а заодно перечитать десять предыдущих романов о сыщике Харри Холе

По-русски выходит новый роман самого продаваемого автора детективов в мире, норвежца Ю Несбе. Литературный критик «Медузы» Галина Юзефович считает, что романы Несбе о сыщике Харри Холе — абсолютная вершина детективного жанра, и приводит в защиту своего мнения шесть аргументов.

Внимание: в тексте есть то, что может показаться вам спойлером. На самом деле это таковым не является!

Лучший герой

Из трех китов, на которых держится детективный жанр (герой, интрига, антураж), бесспорно, главное — это герой. Мы любим не столько книги Агаты Кристи или Элизабет Джордж, сколько романы об Эркюле Пуаро или инспекторе Линли.

Герой Ю Несбе, полицейский следователь Харри Холе, супермен-невротик и алкоголик с многолетним стажем, имеет все основания претендовать на почетное место в детективном пантеоне. Выныривающий из алкогольного дурмана только ради того, чтобы поймать очередного маньяка, Харри Холе — персонаж амбивалентный. Он так долго всматривался в бездну зла, что та, в свою очередь, имела возможность как следует присмотреться к нему. Теперь Холе и сам в некотором роде порождение тьмы — и именно это свойство дает ему особую власть над нею. Одержимость героя поимкой убийц сродни поведению самих маньяков: подобно тому, как маньяка ведет по жизни иррациональная жажда причинять боль, Харри Холе повинуется инстинкту столь же неодолимому и безрассудному — остановить маньяка, причем сделать это как можно скорее и любой ценой. Как результат, за плечами у Харри неисчислимые страдания и потери, а на совести — множество смертей, прямым или косвенным виновником которых он стал.

Впрочем, в самом начале «Жажды» читателю покажется, что герой изменился. Он ушел в многолетнюю «завязку», потому что, наконец, счастливо женат на юристке Ракели (той самой, которую так героически спасал от маньяка в романе «Снеговик»). Супруги живут в большом красивом доме, в богатом районе Осло. Сын Ракели Олег, которого Холе растил с детства и любит как родного, слез с героиновой иглы, успешно учится и живет со славной девушкой. Но главное, сам Харри ушел из полиции: теперь он просто преподаватель Полицейской академии, после лекций спешащий домой.

Однако темный инстинкт охотника на маньяков, который сделал Холе самым известным полицейским в Норвегии, не умер — он только дремлет. И когда в Осло появляется преступник, назначающий своим жертвам свидания в «Тиндере», а после пьющий их кровь, Холе не может сопротивляться: несмотря на болезнь жены, он вновь берется за дело.

Идеальный антураж

Сумрачный, до смешного тесный, Осло с его низким небом, долгой зимой и респектабельным фасадом, скрывающим, ясное дело, самые грязные тайны, служит идеальным «задником» для романов Ю Несбе. Харри Холе доводилось вести следствие в разных местах — и в тропической Африке («Леопард»), и в порочном загадочном Таиланде («Тараканы»), и далеко за полярным кругом. Однако именно Осло — город, где ни один журналист не осмелится копаться в грязном белье политиков (страна маленькая, и у каждого — в том числе, у журналиста — в шкафу обязательно найдется свой скелет), а отсутствие в кладовке лыж приравнивается к государственной измене, наиболее выгодно высвечивает личность и самого Харри Холе, и его антагонистов.

Самый страшный злодей

Со времен «Молчания ягнят» и читателям, и авторам ясно: для того, чтобы зло выглядело по-настоящему страшным, оно должно быть сложным. Плоские одномерные злодеи, не вызывающие ничего, кроме праведного гнева, не в моде — у каждого качественного убийцы в анамнезе найдется и душевная травма, и незаслуженная обида, и тонкие проявления человечности, и какая-то — не обязательно вовсе отвратительная — сверхидея. Но даже на этом фоне маньяки, сконструированные Несбе, выглядят неприятно достоверными и живыми — словом, такими, чтобы придя вечером домой, читатель испытал потребность зажечь свет во всей квартире и, вооружившись монтировкой, проверить, не прячется ли кто-то в стенном шкафу.

Все это относится и к «вампиристу» Валентину Йертсену в «Жажде». Он возникает из ниоткуда и вновь уходит в никуда, оставляя за собой изуродованные и обескровленные женские трупы. Однажды, несколько лет назад, Валентин уже ускользнул от полиции, и сейчас вновь приглашает Харри Холе «поиграть» с ним в древнюю игру на выбывание: дичь бежит, охотник ее преследует, и каждое неверное движение чревато смертью.

Однако — и в этом месте Несбе отступает от традиционной схемы романа о маньяках — из-за плеча Валентина Йертсена выглядывает кто-то еще, до поры таящийся во мраке. Кто-то, на чьем фоне кровавый вампирист выглядит вполне обыденно и едва ли не по-домашнему…

Ю Несбе
Фото: Tore Meek / NTB scanpix / LETA

Безупречный сюжет

Прямолинейный сюжет, растянутый вдоль оси «завязка — кульминация —развязка», точно не в стиле Ю Несбе. На протяжении всего романа писатель расставляет восхитительные ловушки, многозначительно подсвечивая незначительные детали, направляя читательские подозрения по ошибочному пути и умело маскируя подлинные ключи к разгадке. За сто пятьдесят страниц до конца Харри Холе застрелит Валентина Йертсена, и в этот момент (когда, казалось бы, драйв должен пойти на убыль) читателю следует покрепче пристегнуть ремни: его ждут еще две ложные развязки, головокружительный пируэт во время защиты докторской диссертации по психологии — и оглушительный финал с погонями и перестрелками, где в ход пойдут и железные челюсти, и наручники, и вертолеты, а главному герою самому придется отведать крови.

Аттракцион писательской щедрости

Книги Ю Несбе — это настоящее детективное барокко, пышное и избыточное. На создание одного романа Несбе тратит столько материала, сколько более бережливому автору хватило бы на добрую трилогию. Жертв у него убивают самыми экзотическими способами: засовывают им в рот специальные шары с выдвижными шипами, топят в лесном ручье, кусают уже упомянутыми железными зубами, на них спускают лавины и даже, как в «Леопарде», сбрасывают в жерло вулкана. Второ— и третьестепенные герои выписаны у Несбе подробнее и глубже, чем протагонисты у большинства других детективщиков.

Истории неприятного лузера-полицейского, безнадежно влюбленного в жену своего начальника, или чудака-психолога, помешавшегося на вампиризме, вроде бы, не особо нужны для развития сюжета, однако добавляют ему полноты, красок и объема. В результате «низкий» криминальный жанр обретает в исполнении Ю Несбе масштаб и глубину настоящей большой литературы.

Богатство культурных аллюзий

В Норвегии Ю Несбе известен не только как писатель, но и как лидер рок-группы, поэтому музыка всегда занимает в его романах особое место: то, что слушают герои, многое говорит об их характере. Убийца Валентин Йертенс фанатеет от Pink Floyd, сам Харри Холе предпочитает меланхоличный свинг 50-х или классический рок вроде The White Stripes, а его добровольный помощник, турецкий бармен Мехмет слушает King Crimson — и каждый раз это не случайно.

Любителю чтения тоже будет чем поживиться: так, в «Жажде» он с благодарностью различит цитаты из Шекспира, Мураками, «Фрикономики» и книги Роберта Пирсига «Дзен или искусство ухода за мотоциклом», а также узнает, что в юности Харри Холе увлекался Достоевским и даже бывал в его музее-квартире в Москве. Впрочем, как и всякий настоящий интеллектуал, Несбе предельно демократичен: читатель сам выбирает, играть ли ему с автором в эти утонченные игры или сосредоточиться на детективной составляющей — блестящей и самодостаточной.

Галина Юзефович

Метки: новинка, совет, детектив, сюжет, Ю Несбё
21:49 12.02.2017
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Как работает Google

«Как работает Google» – книга, которую вы обязаны прочитать! Председатель совета директоров Эрик Шмидт и вице-президент Джонатан Розенберг подробно рассказывают, как им удалось построить великую компанию. Вы узнаете, как в Google развивают корпоративную культуру, привлекают талантливых специалистов, придумывают инновации, решают неразрешимые задачи – и все с многочисленными примерами из жизни. Не пропустите возможность прочитать эту книгу первым, до выхода бумажной версии!

В эпоху, когда все меняется быстрее, чем успеваешь это заметить, лучший выход – привлечь умных, творческих людей и создать для них среду, в которой они могли бы придумывать новые идеи и развиваться. «Как работает Google» расскажет, как этого добиться.

Страница за страницей председатель совета директоров Эрик Шмидт и вице-президент Джонатан Розенберг раскрывают секреты, как им удалось построить великую компанию. Вы узнаете, как в Google развивают корпоративную культуру, привлекают талантливых специалистов, придумывают инновации, решают неразрешимые задачи – и все с многочисленными историями из жизни Google, которые публикуются впервые.

Метки: новинка, соо"Книги"
Мы — это то, что мы публикуем
Загружайте фото, видео, комментируйте.
Находите друзей и делитесь своими эмоциями.
Присоединяйтесь
RSS Ирина Кравец
Войти