Мне подарили

16:41 07.11.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Дебютный роман молодого шведа в стиле романов о Фандорине

Если бы дебютный роман молодого шведа Никласа Натт-о-Дага нужно было описать одним предложением, следовало бы сказать, что «1793» — это как один из ранних романов об Эрасте Фандорине, только заметно мрачнее и, пожалуй, несколько лучше.

Тревожной осенью 1793 года, когда над Европой ярко пылает кровавое зарево революции, а со смерти короля Густава III, павшего жертвой заговорщиков, не минуло и года, стокгольмский пальт (нечто вроде стражника низшего разряда), однорукий бывший моряк Микель Кардель вылавливает из смрадного городского водоема необычный труп. Тело — вернее, то немногое, что от него осталось — принадлежало юноше, которому еще при жизни последовательно ампутировали обе руки, обе ноги и язык, а также выкололи глаза. Мучители отрезали конечности по одной, терпеливо дожидались, чтобы рана подзажила и затянулась, а после резали вновь — и так до тех пор, покуда несчастный не отдал богу свою исстрадавшуюся душу.

За это жуткое преступление берется Сесил Винге — молодой юрист и правдолюбец-интеллектуал, время от времени оказывающий стокгольмской полиции помощь в расследовании самых гиблых дел. А помогать ему вызывается тот самый верзила Кардель, выудивший тело из воды. Лихорадочной остроты их расследованию придает то обстоятельство, что Винге умирает от чахотки и, по мнению врачей, уже давно должен был отправиться на тот свет. Что же до Карделя, то он страдает жуткими фантомными болями в отсутствующей руке, пьянством и приступами неконтролируемой ярости. Хуже того, покровитель и друг Сесила Винге, стокгольмский полицеймейстер, со дня на день ожидает отставки за свою неподкупность, а его преемник — известный казнокрад и взяточник — наверняка отзовет у Винге полномочия и закроет неудобное дело. Словом, земля буквально горит у героев под ногами, и для начала им жизненно необходимо опознать убитого — но именно это оказывается самым трудным.

В отличие от «Тайного места» Таны Френч и «Осени Европы» Дэйва Хатчинсона, раздвигающих рамки криминального жанра, «1793» — просто детектив, но детектив самого высокого класса. Четко следуя классическому жанровому канону во всех его значимых деталях — начиная от пары не схожих ни по темпераменту, ни по манерам сыщиков и заканчивая сохранением интриги буквально до самой последней страницы (если не строчки), Никлас Натт-о-Даг в то же время показывает, насколько широкое пространство для авторского маневра этот канон оставляет. Пожалуй, единственная плохая новость состоит в том, что по причине слабого здоровья главного героя надежд на продолжение маловато.

Галина Юзефович

Метки: новинка, роман, дебют, соо Книги
17:32 05.11.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

О повести Л. Н.Толстого "Крейцерова соната "

"Крейцерова соната". Запрещенная повесть Толстого, поставившая рекорд по распространяемости
В 1889 году Л. Н. Толстой завершает повесть "Крейцерова соната". И как только произведение было закончено, оно тут же подверглось запрету со стороны цензуры. Опубликовать повесть в России разрешили только после личной аудиенции жены писателя у Александра III. Тем временем в США Почтовое ведомство признало книгу неприличной, а переводчица Толстого Изабэль Хэпгуд отказалась ее переводить. Все это лишь подогрело интерес к повести. "Крейцерова соната" стала самой распространяемой среди запрещенных произведений Толстого.

"Даже с учетом того, что нормальная свобода слова в России, как и всюду в Европе, больше, чем это принято в Америке, я нахожу язык «Крейцеровой сонаты» чрезмерно откровенным… Описание медового месяца и их семейной жизни почти до самого момента финальной катастрофы, как и то, что этому предшествует, является нецензурным" (Изабэль Хэпгуд).
О чем эта повесть?
В вагоне поезда главный герой наблюдает своего молчаливого и беспокойного соседа. Сосед этот нарушает молчание неожиданно: во время разговора трех других пассажиров о браке и разводе не удерживается и вступает с ними в спор, отрицая существование настоящей любви: "Всякий мужчина испытывает то, что вы называете любовью, к каждой красивой женщине", "У нас люди женятся, не видя в браке ничего, кроме совокупления, и выходит или обман, или насилие". В ходе дальнейшего спора незнакомец представляется Позднышевым и внезапно признается в убийстве своей жены. На этом спор заканчивается.

Дальше Позднышев начинает рассказывать свою историю главному герою. Читатель узнает, что в молодости Позднышев был легкомысленным человеком, который "отдавался разврату степенно, прилично, для здоровья". И когда он посчитал нужным жениться, то женился на дочери разорившегося помещика.

Как он выбрал свою невесту? Выбор оказался довольно прост: однажды, когда они катались с ней на лодке, он увидел ее при лунном свете. Лицо ее красиво обрамлялось локонами, а джерси "было ей особенно к лицу". Всё. Этого достаточно, чтобы он поверил в святой брак и захотел соединить свою жизнь с этой девушкой.

Естественно, счастье его длилось недолго, и первая ссора, давшая понять, что они питают друг к другу взаимную ненависть, произошла еще в медовый месяц. Несмотря на это, они долгое время жили вместе и даже воспитывали четверых детей.
Впечатления о повести
Читается повесть легко. Так как финал истории мы узнаем в самом начале, появляется интрига: как же все дошло до убийства?

Некоторые мысли, высказанные в повести, кажутся безумными, тем не менее прочитанное заставляет задуматься: а что значит любовь и брак для меня, как я вижу свою семью? Уже замужним и женатым повесть тоже даст пищу для размышлений о своем браке.

Повесть называется "Крейцерова соната" — именно это произведение Бетховена играет жена Позднышева вместе со скрипачом. Соната подается как нечто страшное по силе влияния, роковое, губительное. Потому и сцена игры является переломной в сюжете повести. Предлагаю вам послушать сонату самим.
"Например, хоть бы эту Крейцерову сонату, первое престо. Разве можно играть в гостиной среди декольтированных дам это престо? Сыграть и потом похлопать, а потом есть мороженое и говорить о последней сплетне. Эти вещи можно играть только при известных, важных, значительных обстоятельствах, и тогда, когда требуется совершить известные, соответствующие этой музыке важные поступки. Сыграть и сделать то, что настроила эта музыка. А то несоответственное ни месту, ни времени вызывание энергии, чувства, ничем не проявляющегося, не может не действовать губительно" (слова Позднышева о сонате).
Что посмотреть и почитать по этой теме?
Любопытную версию высказывает скрипач, искусствовед и педагог Михаил Казиник. Он по-своему объясняет, почему цензура так остро восприняла повесть Толстого.

"Послесловие к Крейцеровой сонате". Толстой получил много писем, где читатели после прочтения повести просили объяснить, что автор этим всем хотел сказать. Он посчитал нужным разъяснить свои мысли в отдельном послесловии, где взгляды Позднышева строятся в целую систему убеждений, к которым Толстой сам пришел в течение своей жизни. И да, мысль про воздержание и вымирание человечества там тоже развернуто объясняется.

Источники:
Кон И. С. Клубничка на березке: Сексуальная культура в России. / Викичтение.

Жирков Г. В. Толстой и цензура. / Известия Южного федерального университета. Филологические науки. — 2009. — №2.

Толстой Л. Н. Крейцерова соната. / Интернет Библиотека Александра Комарова.

Из интернета.
"Крейцерова соната". Запрещенная повесть Толстого, поставившая рекорд по ...
.
Метки: разбор, соо Книги, Крейцерова соната, Лев Тллстой
10:54 01.11.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Роман Тайное место ирландки Таны Френч

Романы ирландки Таны Френч — тот случай, когда читатель рассчитывает на детектив, и, в конечном счете, его получает: крепкий, логичный, с хорошей динамикой, обаятельными сыщиками и неожиданной развязкой. Но по дороге от завязки к финалу читатель получает нечто неизмеримо большее — не просто жанрово-мастеровитое перемещение из точки А в точку Б, но роман взросления, пронзительную и безнадежную драму первой любви, исследование разных форм юношеской дружбы (и их последствий во взрослой жизни), а еще неожиданные в детективном произведении, но поразительно уместные проблески настоящего, неиллюзорного волшебства. Словом, все то, что мы привычно связываем с размытым понятием «серьезная литература» и никак не надеемся встретить в обманчиво незамысловатом жанровом тексте.

Дублинские детективы Стивен Моран и Антуанетта Конвей (он — рыжий и добродушный, она — черноволосая и взрывная) расследуют убийство, произошедшее в престижной школе для девочек. Шестнадцатилетний Крис Харпер, ученик соседней — не менее престижной — школы для мальчиков, был найден на лужайке с презервативом в кармане и проломленным черепом. Год назад следствию так и не удалось выяснить, что привело Криса в школу Святой Килды и кто должен был ждать его в полночь в тени под кипарисами. Дело, казалось бы, перешло в разряд безнадежных «висяков», однако внезапно в нем появляется новая зацепка: на доске анонимных объявлений в школе (ученицы называют ее «Тайное место») обнаруживается записка с фотографией юноши и словами «Я знаю, кто убил Криса Харпера».

Дело вновь открыто; Стивен и Антуанетта устремляются в школу Святой Килды, и на этот раз у них есть плотная группа подозреваемых: четыре преданные друг другу подружки-нонконформистки с одной стороны и четыре выпендрежные стервы с другой. Две компании издавна ненавидят друг друга, и детективам волей-неволей приходится погрузиться в мир девчачьих интриг, чтобы обнаружить за ними даже не второе дно, но самую настоящую непроглядную бездну.

Тана Френч разматывает историю убийства сразу с двух концов: она следует за сыщиками, педантично протоколируя каждый их шаг, и одновременно излагает предысторию трагедии, принимая за точку отсчета тот драматический момент, когда дорожки обеих девичьих компаний впервые пересекаются с линией жизни Криса Харпера. Благодаря такой стереоскопичной композиции надежный, привычный герметичный детектив расцветает невиданными цветами. Агата Кристи на страницах «Тайного места» вступает в рискованный диалог с Джоан Роулинг (обстановка в Святой Килде намеренно отсылает к реалиям Хогвартса), Донна Тартт (любимая писательница Френч) раскланивается с «Повелителем мух» Уильяма Голдинга, а за всем этим не без интереса наблюдают шекспировские Оберон и Титания.

«Тайное место» — книга вполне самодостаточная, но, возможно, читателю будет приятно узнать, что этот роман — пятый в цикле об отделе убийств Дублинской полиции (предыдущие четыре выходили в издательстве АСТ), причем каждый последующий связан с предыдущим по принципу спин-оффа. Более того, шестая книга книга тоже на подходе и выйдет на русском буквально через пару месяцев.

Метки: детектив, роман, соо Книги
12:33 24.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Убийство в престижной школе, преступления на фоне распада Европы и шведский Фандорин из XVIII века Три детектива, от которых невозможно оторваться

Литературный обозреватель. Галина Юзефович рассказывает о трех новых чрезвычайно увлекательных романах. Один — «1793» шведского писателя Никласа Натт-о-Дага — детектив в чистом виде; другие два — «Осень Европы» англичанина Дэйва Хатчинсона и «Тайное место» ирландки Таны Френч — книги на стыке разных жанров, но с неизменной детективной интригой.

.Формально роман англичанина Дэйва Хатчинсона проходит по ведомству научной фантастики, однако куда справедливее и логичнее было бы поместить его в нишу шпионского детектива. За принадлежность к фантастическому жанру в нем отвечает главным образом антураж будущего (впрочем, не слишком отдаленного — как хронологически, так и содержательно), за принадлежность к шпионскому жанру — почти все остальное.

К середине XXI века Европа вновь заросла границами и кордонами, распавшись на множество самостоятельных «политий» — карликовых держав размером от одного квартала до нескольких областей. Разнообразие их настолько велико, что на территории бывшей Германии одно время существует даже микрореспублика поклонников Гюнтера Грасса — Грассхейм. За беспрепятственную циркуляцию нелегальных и полулегальных грузов (а также — по крайней мере на словах — за возрождение духа старого доброго Шенгена) в этом раздробленном мире отвечает секретная неправительственная организация Les Coureurs de Bois — «Лесные курьеры», причудливый гибрид транснациональной спецслужбы и международного преступного синдиката.

Поначалу Руди — молодой шеф-повар в краковском ресторане — относится к сотрудничеству с «Курьерами» как к необременительному фрилансу: эстонский паспорт и знание иностранных языков делают Руди неплохим связным, а сам он взамен получает возможность посмотреть мир и немного денег. Однако постепенно задания, которые ему поручают, становятся все более и более опасными, а потом одно за другим происходят три события, радикально меняющие увлекательную, но, в общем, безмятежную жизнь героя.

Сначала ему приходится доставить через границу подозрительно горячий чемодан, затем он находит в шкафчике привокзальной камеры хранения отрезанную голову своего коллеги, а в довершение всего родной отец Руди, рейнджер в эстонском национальном парке, решает объявить заповедник независимым государством и отнять у Таллинского правительства право распоряжаться его немаленьким бюджетом. С этого момента действие ускоряется и консолидируется, аккуратно вбирая в себя все хаотично разбросанные прежде сюжетные ниточки, и галопом устремляется к парадоксальному финалу, за которым, впрочем, отчетливо маячит многообещающий сиквел.

В деле конструирования сюжета Хатчинсон умело следует за Джоном Ле Карре, не забывая показывать читателю мир международного шпионажа то как царство рутины и скуки, то как пространство гибельного риска, то как область, принципиально недоступную для этики, обязательств или, скажем, доверия. Однако главным в «Осени Европы» является не столько сюжет (ладный и энергичный), сколько мир будущего, в котором этот сюжет локализован.

Никакой тотальной диджитализации, никакого биохакинга, уж не говоря об освоении космоса или межпланетных перелетах. Да, некоторые технические новшества имеются, но решительно ничего революционного. Апокалипсиса, впрочем, тоже не наблюдается — ни ядерного, ни экологического. Вместо всех этих зрелищных вариантов Хатчинсон предлагает нам версию будущего, в которую поверить исключительно легко — более того, единожды в нее поверив, трудно представить себе разумную альтернативу.

Европа вновь, после краткого и романтического единения, рассыпается на мельчайшие фракции, нищает, вязнет в измельчавшей бюрократии и погружается в неспешный уютный упадок (читая «Осень Европы» сложно не вспомнить «Карту и территорию» Мишеля Уэльбека, также прочившего родному континенту не быструю и яркую гибель, но размеренное увядание). Вынесенная в заглавие осень в самом деле оказывается осенью, меланхоличной и живописной. И, пожалуй, именно желание подольше задержаться в этом странном, по-своему обаятельном и очень продуманном мире — а вовсе не только стремление узнать, что же случилось с Руди, его друзьями и врагами в дальнейшем, — заставляет читателя нетерпеливо ждать продолжений. Благо на английском они уже доступны: в романе «Полночь Европы» действие разворачивается в том же хронотопе, но с другими героями, в «Зиме Европы» Хатчинсон вновь возвращается к истории «Курьеров», а завершающая часть тетралогии «Заря Европы», над которой писатель работает в настоящий момент, обещает свести обе сюжетные линии воедино.

.

Метки: критика, новинки, анонс, соо Книги
14:38 17.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Кристиан Крахт. Мертвые. М.: Ad Marginem, 2018. Перевод Т. Баскаковой

Токио, 1932 (или 33) год. Японский чиновник и пылкий германофил Масахико Амакасу пишет тайное письмо в Германию, на легендарную киностудию Universum Film AG. Амакасу просит немецких товарищей прислать в Японию режиссера с камерой, чтобы повысить таким образом уровень японского кинематографа, избавить страну от засилья Голливуда и протянуть между Токио и Берлином надежную «целуллоидную ось». В это же время в Европе швейцарский режиссер-авангардист Эмиль Нэгели, автор психоделического фильма «Ветряная мельница», тщетно ищет себе новый проект и в силу едва ли не случайного стечения обстоятельств оказывается идеальной кандидатурой для командировки в Японию. Над Евразией в самом деле изгибается призрачная целуллоидная дуга, на одном конце которой невзрачный, но несгибаемый японец, а на другом — неловкий и нелепый европеец с зачесанной лысиной. Напряжение в этой дуге возрастает до предела, когда выясняется, что невеста Нэгели, белокурая Ида, прибывшая в Японию незадолго до жениха, изменяет ему с Амакасу.

Крошечный (едва ли 150 страниц) роман 52-летнего швейцарца Кристиана Крахта выстроен настолько замысловато и так перенасыщен событиями и персонажами, что изнутри кажется заметно больше, чем снаружи. Однако надежно скрепленный внутренними рифмами и упорядоченный ритмическими повторами роман сохраняет стройность, не разваливаясь на части несмотря на вычурную сложность композиции.

Отец в детстве бьет Нэгели — и этот удар зеркалом отражается в ударе, который наносит маленькому Амакасу его отец, наказывая сына за манеру грызть ногти — привычку, присущую также и Нэгели, и его невесте. В критический для себя момент (один — у постели умирающего отца, другой — в пугающем полусне) и Нэгели, и Амакасу слышат один и тот же слог — «ха», который самым непредсказуемым образом обретает смысл в трагической развязке романа. Искаженное ревностью лицо героини японского театра Но проступает в лице Нэгели, обрушивающего страшное (и, как покажет скорое будущее, весьма действенное) проклятие на головы неверной невесты и ее японского любовника. Актер Чарли Чаплин, появляясь в начале в виде обаятельного шута, в середине всплывает уже в образе трагическом, а в финале и вовсе обретает грозные черты Немезиды…

Смешивая реальные исторические события с вымышленными (к слову сказать, пытаясь отделить правду от вымысла, читатель рискует ошибиться десять раз из десяти) и понемногу наращивая темп, к финалу Крахт раскручивает маховик своего повествования до поистине космических скоростей. Камерный, обстоятельный и многословный поначалу, ближе к концу роман оборачивается мощной и величественной фугой, в своем стремительном беге растерявшей почти все прилагательные и наречия.

Отдельного восхищения заслуживает без преувеличения подвижническая работа переводчицы Татьяны Баскаковой, не только сопроводившей «Мертвых» пространным комментарием, но и предложившей в завершающем эссе сразу три параллельных варианта интерпретации и понимания романа. По мнению Баскаковой, книгу Крахта можно прочесть сразу и как историческую (или, вернее, псевдоисторическую) драму, и как изящную аллюзию на драматургию театра Но, и как сложный стилистически-языковой палимпсест.

Все эти версии выглядят более, чем убедительно, и ознакомиться с ними после прочтения «Мертвых», бесспорно, очень увлекательно и полезно. Однако прелесть крахтовского текста состоит в первую очередь в том, что даже не считывая всех скрытых в нем смыслов и намеков (или считывая их задним числом), читатель способен интуитивно прочувствовать его глубину и искренне ею восхититься. Пожалуй, именно в этой способности пробуждать одновременно холодную мысль и непосредственный душевный трепет, и состоит подлинное величие Кристиана Крахта, одного из самых значительных и важных немецкоязычных писателей своего поколения.

Метки: критика, новинка, краткое содержание, соо Книги, Галина Юзефович
18:32 08.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Энн Холландер. Пол и костюм. М.: НЛО, 2018

.

Американка Энн Холландер — автор, умеющий видеть моду одновременно в двух измерениях: левым глазом она смотрит на нее как на сложный и комплексный общественный феномен, а правым — как на высокое и самодостаточное искусство. Прошлая опубликованная на русском книга Холландер, фундаментальная и классическая монография «Взгляд сквозь одежду», исследовала сложную природу взаимоотношений трех объектов — человеческого тела, одежды и их визуального отображения в искусстве. Нынешняя, куда более компактная как по объему, так и по количеству затронутых тем, обращается к феномену сравнительно локальному, а именно к мужскому костюму.

Скучный, однообразный, классический, офисный — весь набор эпитетов, применяемых нами для описания гендерной мужской униформы, говорит о том, что костюм по большей части воспринимается сегодня как максимально консервативный вариант одежды, свидетельствующий в лучшем случае об отсутствии у его носителя фантазии и готовности следовать за собственно модой, а в худшем — о его косности и даже ограниченности. Что же касается постепенного заимствования традиционных элементов мужского костюма женской модой, то мы привычно и бездумно вписываем их в контекст борьбы женщин за равноправие, отказывая им тем самым в каком-либо эстетическом или эротическом значении.

Энн Холландер мастерски развеивает мифы о «консерватизме» и «однообразии» мужского костюма, а заодно и о том, что его взаимодействие с женской модой продиктовано исключительно социальными соображениями. В ее исполнении история костюма, истоки которой она прослеживает в эпохе позднего Средневековья (именно тогда пригнанные по фигуре латы начали понемногу трансформироваться в специфически мужскую одежду, призванную подчеркнуть и едва ли не обнажить достоинства фигуры), оборачивается динамичным триллером.

В то время, как до начала ХХ века женская одежда оставалась областью, почти не подверженной изменениям, мужская одежда, напротив, проделала колоссальную и рискованную эволюцию. А тот насыщенный и энергичный, то скрытый, то явный диалог, который она на протяжении без малого трехсот лет ведет с женской одеждой, Холландер рисует в лучших традициях эротической «битвы полов», в которой тайная цель каждой из сторон состоит в том, чтобы уступить противнику.

«Пол и костюм» едва ли можно назвать легким чтением, поэтому браться за него в надежде на яркие исторические анекдоты (они в книге присутствуют, но исключительно в качестве иллюстраций к авторской мысли) и простые концептуальные объяснения сложных явлений, определенно не стоит. Однако если ваша цель — понять и осмыслить тот комплекс феноменов, которые сама Холландер именует «работой моды», то лучшего источника вам не найти.

Метки: критика, новинка, анонс, разбор, соо Книги
12:43 02.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Это неприлично! Руководство по сексу, манерам и премудростям замужества для викторианской леди.

.

Книга Терезы ОʼНил выдержана в респектабельном жанре страшилок об ужасах жизни в прежние времена и рассказывает преимущественно о телесной, физиологической стороне жизни женщины в XIX веке. Поступательно двигаясь от всевозможных ухищрений, призванных придать женщине привлекательность в глазах противоположного пола, в сторону бытовых тягот супружества, ОʼНил широкими мазками рисует картину бедственного положения женщины в эпоху, которая многим представляется изысканной и галантной. Впрочем, драматизм того, о чем она пишет, отчасти скрадывается легким и обаятельным тоном повествования: всевозможные ужасы перемежаются у ОʼНил шутками и остроумными параллелями с сегодняшним днем, призванными убедить читательницу в несравненном превосходстве ее образа жизни над тем, который выпал на долю несчастных викторианок.

Что же такого ужасного в жизни женщины XIX века? Прежде всего, конечно, страшно неудобная одежда и полное отсутствие гигиены. Женщины практически не мылись (мытье головы было рекомендовано в среднем раз в месяц, а теплые ванны считались излишеством и верным путем к распущенности), а их одежда — за вычетом нижних рубашек — не предполагала стирки и при этом носилась годами. В многослойных роскошных нарядах, которыми мы любуемся на портретах, было одновременно удушающе жарко и чудовищно холодно, поскольку вплоть до начала ХХ века штанины женских панталон не были сшиты, то есть, попросту говоря, еще каких-нибудь сто лет назад женщины в любую погоду и во все дни месяца ходили без трусов. А еще, разумеется, от женщин пахло, и тяжелые запахи немытого тела приходилось заглушать не менее тяжелыми парфюмерными ароматами.

Уход за собой был практически недоступен, косметика жестоко порицалась обществом (и небезосновательно — самые лучшие белила того времени делались на основе смертельно опасного свинца), а лучшим способом сохранить цветущую молодость кожи считалось сырое мясо — его рекомендовалось привязывать к лицу на ночь.

Удивительно, но при таких исходных данных женщины еще ухитрялись находить себе спутников жизни. Впрочем, по мнению ОʼНил с этого момента — собственно, с первой брачной ночи, во время которой стыдливая невеста должна была по мере сил изображать бесчувственное бревно, и начинались настоящие женские страдания, по сравнению с которыми сырое мясо на лице могло показаться праздником. Бесконечное рождение детей (из которых выживала едва ли треть), возведенные в статус нормы супружеские измены, бесконечные хлопоты по хозяйству, отсутствие квалифицированной медицинской помощи и социально одобряемая тирания со стороны мужа служат лишь преддверием к неизбежному итогу — одинокой старости, болезням и чудовищно ранней по нашим меркам смерти.

Книга ОʼНил в самом деле вызывает сначала оторопь, а вслед за ней — прилив острейшей благодарности за тот комфорт и свободы, которыми женщины наслаждаются сегодня. Однако если «Это неприлично» — не первая историческая книга, которую вы читаете, вы без труда разоблачите ее главный — и в сущности единственный — недостаток. Автор с наивным прогрессизмом полагает (ну, или делает вид, что полагает), будто количество удобств напрямую транслируется в количество счастья, и игнорирует счастливую способность человеческого мозга многие аспекты повседневности воспринимать некритично, как должное. Иными словами, показывая, как несчастливы были женщины викторианской эпохи по сравнению с их ухоженными, чистыми и самостоятельными праправнучками, ОʼНил совершает типовую ошибку начинающего историка, привычно меряющего прошлое единой меркой сегодняшнего дня и самодовольно ахающего от того «скотства» и «зверства», которое мерещится ему в прошлом.

Еще одна важная вещь, касающаяся книги Терезы ОʼНил, которую нечестно будет утаить от русского читателя, это очень низкое качество перевода и редактуры. Некоторые фрагменты, похоже, пошли в печать вовсе без вычитки, поэтому в том случае, если уровень английского вам позволяет, а тема кажется интересной, лучше и надежнее сразу обратиться к оригиналу.

Метки: критика, новинка, соо Книги
11:29 11.09.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Неприятные,малоизвестные страницы жизни Марины Цветаевой

Ирина оказалась для матери скорее обузой, чем радостью. По-видимому, она родилась не совсем здоровым ребенком. А постоянное недоедание, холод, отсутствие надлежащего ухода не способствовали сколько-нибудь правильному развитию. Ирина росла болезненной, слабой, едва ходила и почти не умела говорить. В нее невозможно было ничего «вкачать», с нею не было интересно, как с Алей, а потом с Муром, ею нельзя было хвастаться. В воспоминаниях людей, встречавшихся тогда с Цветаевой, имя Ирины почти не упоминается. М. И. Гринева-Кузнецова, много рассказывая об Але, Ирине уделила пять строк: «Я заглядываю в первую (три шага от входа) комнату: там кроватка, в которой в полном одиночестве раскачивается младшая дочь Марины – двухлетняя Ирочка. Раскачивается – и напевает: без каких-нибудь слов – только голосом, но удивительно осмысленно и мелодично». Примечание М. И. Гриневой: «От рождения слабая и болезненная, Ирина Эфрон зимой 1920 года умерла от голода». И всё. Вера Клавдиевна Звягинцева, подружившаяся с Цветаевой летом 1919 года, часто с ней встречавшаяся, об Ирине услышала, когда однажды осталась ночевать в Борисоглебском: «Всю ночь болтали, Марина читала стихи... Когда немного рассвело, я увидела кресло, все замотанное тряпками, и из тряпок болталась голова – туда-сюда. Это была младшая дочь Ирина, о существовании которой я до сих пор не знала. Марина куда-то ее отдала в приют, и она там умерла»[103]. Звягинцева тоже помнила об изумительном голоске Ирины.

Цветаева была трудной матерью – не только Ирине, но всем троим своим детям. Или поэтический дар, внутренняя одержимость не оставляют места для терпеливого спокойствия и уравновешенности, так необходимых в повседневном общении с детьми? Она мешала им то стремлением создать, даже пересоздать ребенка по-своему, как Алю, то равнодушием, как к Ирине, то исступленной любовью, как к Муру. Не случись революции, имей она возможность растить детей по-старому, их судьбы сложились бы более обычно и счастливо. Но в ситуации, когда она оказалась перед необходимостью самой кормить, обихаживать и воспитывать детей, Цветаева не смогла быть «просто матерью». Анастасия Цветаева вспоминала, как, вернувшись весной 1921 года в Москву после четырехлетнего отсутствия, она ужаснулась тому запустению, беспорядку и грязи, которыми зарос дом сестры. Воспользовавшись ее отсутствием, она начала приводить все в порядок; мыть, чистить, гладить... И вместо благодарности услышала от вернувшейся домой Марины: «Мне это совершенно не нужно!.. Не трать своих сил!» Ей показалось, что сестра восприняла ее желание помочь как обиду. И сама она была обижена: «один вопрос не смолкал: в чем же разница наша? Разве меньше пережила я в огне гражданской войны, в голодных болезнях, в утрате моих самых близких?»[104] Разница была в том, что Марина была поэтом. Вмещая весь мир, ее душа не могла вместить еще и быта: подметания полов, мытья посуды, глаженья. Она делала все это – но лишь в пределах самой неизбежной необходимости. Так было и с детьми: там, где дело касалось души, Цветаева готова была давать и «вкачивать», но в быту ее возможности были ниже возможностей самой средней матери. А Ирина, как каждый больной, особенно больной ребенок, требовала забот, внимания, привязывала к дому. С Алей можно было бывать всюду: в Студии, в гостях, на литературных вечерах – но так ли необходимо это семи – девятилетнему ребенку?.. Уходя, Марина и Аля часто привязывали Ирину к креслу, чтобы не упала. Вероятно, Цветаева любила и жалела свою младшую девочку, но временами Ирина раздражала мать и сестру, была им в тягость. Возможно, и это сыграло роль в том, что близкие начали уговаривать Цветаеву отдать дочерей в приют – на время, конечно. Главный резон был, что там топят и кормят; приют в Кунцеве считался образцовым и снабжался американскими продуктами АРА. Необходимо было пережить наступающую зиму 1919/20 года, и было очевидно, что Цветаева не в состоянии обогреть и прокормить детей. Она понимала это яснее других и в середине ноября отдала их в Кунцево. Она очень тосковала – по Але. Читая написанное тогда стихотворение, не догадаешься, что у Цветаевой двое детей:

Маленький домашний дух,

Мой домашний гений!

Вот она, разлука двух

Сродных вдохновений!

Жалко мне, когда в печи

Жар, – а ты не видишь!

В дверь – звезда в моей ночи! —

Не взойдешь, не выйдешь!

Логически объяснить это можно: Аля изливала на мать огромную энергию любви, поддерживавшую, помогавшую жить. Но понять и принять равнодушие Цветаевой к другому – больному – ребенку трудно.

В те времена Кунцево – неближний край, далекий загород. Транспорта не было, навещать детей приходилось редко. Когда примерно через месяц Цветаева приехала проведать дочерей, она застала Алю тяжелобольной, чуть ли не при смерти. Она схватила ее, на каких-то попутных санях довезла до дому и начала бороться за ее жизнь. Болезнь тянулась больше двух месяцев, врачи не могли поставить диагноз, температура почти постоянно приближалась к критической. Отчаяние и надежда Цветаевой колебались между десятыми долями градуса. Стихи не приходили, эта немота угнетала. Ходасевич сказал ей, что в ЛИТО – советские учреждения с такими странно-звучащими названиями стали появляться десятками, это означало: Литературный отдел – можно продать рукопись книги. И хотя во главе ЛИТО стоял Валерий Брюсов, давний недоброжелатель, и было мало надежды, что он захочет издать ее книгу, Цветаева решилась попробовать. Она не издавалась больше шести лет и стала собирать стихи тринадцатого – пятнадцатого годов. Естественно возникло название нового сборника – «Юношеские стихи». Цветаеву захватила работа. Воспоминания о том неправдоподобно-счастливом времени, о людях, к которым она влеклась, от которых отталкивалась, которые вошли в ее стихи, захлестнули ее и помогали держаться. Повседневность отодвигалась, работа отгораживала от мыслей о бродящей поблизости смерти.

Было страшно за Алю, страшно думать об Ирине. Среди близких шли разговоры, что надо забрать ее из приюта – но как и куда? Кто будет ухаживать за двумя больными детьми? В комнате Цветаевой по утрам было всего 4—5 градусов тепла по Цельсию, хотя она топила даже по ночам. Можно ли держать детей в таком холоде? Есть свидетельства, что сестры С. Я. Эфрона хотели забрать Ирину к себе с условием – навсегда. На это Цветаева не соглашалась, были какие-то трения между нею и сестрами мужа. Теперь уже трудно рассудить, кто был более прав, – да и стоит ли? Лиля Эфрон собиралась взять Ирину в деревню, где она работала в Народном доме. Но разве могла бы она, сама совершенно беспомощная, справиться с больным ребенком? .Продолжение в другой раз

Метки: жизнь, дети, Марина Цветаева, соо Книги
22:00 06.09.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Селеста Инг. И повсюду тлеют пожары. М.: Фантом Пресс, 2018. Перевод А. Грызуновой

В своей новой книге американка китайского происхождения Селеста Инг словно намеренно старается сделать все не так, как в принесшем ей популярность дебюте «Все, чего я не сказала». Тема культурной идентичности и интеграции, ключевая для предыдущего романа, на сей раз вынесена на периферию, как и тема непосильных родительских ожиданий, способных сломать хребет нервному и чувствительному подростку. На сей раз в фокусе внимания Инг — конфликт порядка и хаоса, мира структурированного и прозаичного с одной стороны и мира творческого, свободного и бесшабашного с другой. Причем, несмотря на попытку объективности, читатель довольно быстро понимает, на чьей стороне симпатии автора: конечно же, плодотворный хаос в глазах Селесты Инг несравненно лучше скучного и косного мира надежности и достатка, которому она и выносит приговор с максимальной серьезностью и прямотой.

Пригород Кливленда Шейкерс-Хайтс — царство благополучия и благопристойности, а семья Ричардсонов (папа — успешный юрист, мама — журналист местной газеты, четверо красивых и умных детей-подростков, безупречный дом, идеальный газон) — его образцовые обитатели. Они хорошо образованны и успешны, у них широкие взгляды, им не чужды благородные порывы — конечно, если они не идут вразрез с общепринятыми нормами. Они счастливы и гармоничны в своем сонном мирке (если не считать, конечно, отдельных эскапад неукротимой Иззи, их младшей дочери), покуда миссис Ричардсон не решает сделать доброе дело — сдать за бесценок ненужный ей домик по соседству странной парочке: бездомной (и, очевидно, гениальной) художнице Мие и ее пятнадцатилетней дочери Перл.

С этого момента все у Ричардсонов идет наперекосяк. Мия, немногословная, аккуратная, работящая и с виду совсем не опасная, не готова играть по правилам, принятым в Шейкерс-Хайтс. Она поддерживает нищую китайскую эмигрантку, отказавшуюся от своей новорожденной дочери и теперь пытающуюся вернуть ее себе, отобрав малышку у состоятельной четы Маккала — идеальных усыновителей и ближайших друзей миссис Ричардсон. Мия отогревает и приручает бунтарку Иззи, собственным примером демонстрируя той, что стремление к свободе от условностей — вовсе не порок. Она показывает обывателям Шейкерс-Хайтс принципиально иной способ жизни — странный, рискованный, и в то же время таящий в себе множество радостей, недоступных людям с постоянной работой и стабильным доходом.

Ну а дочь Мии, темноволосая красавица Перл, вбивает смертельный клин между двумя сыновьями Ричардсонов — красавцем-спортсменом Трипом и романтичным мечтателем Сплином. Надо ли говорить, что всего этого миссис Ричардсон стерпеть не сможет: отбросив маску ханжеской добродетели, она начинает рыться в таинственном прошлом Мии и Перл, извлекая на свет факты, которым лучше было бы навеки остаться в тени. И эти открытия влекут за собой последствия поистине катастрофические и необратимые для всех участников драмы.

Одна из фундаментальных идей Селесты Инг — это недопустимость культурной апроприации: так, именно с ней борется Мия, вставая на сторону биологической матери против белых приемных родителей. И тем не менее, бичуя порядок и вознося на пьедестал нонконформистский хаос (даже формально поверженная, Мия покидает Шейкерс-Хайтс с высоко поднятой головой), Инг совершает именно тот грех, который сама же порицает. Ее попытка говорить от лица бунтарей, по сути дела, представляет собой именно культурную апроприацию — казалось бы, не ей, молодой женщине из обеспеченной семьи, уроженке богатого пригорода и выпускнице престижного университета, с подростковой страстью воспевать романтику объедков, обносков и духовных исканий.

Если бы с подобным художественным высказыванием выступила Джаннет Уоллс, создательница автобиографической книги «Замок из стекла» (Уоллс выросла с родителями-хиппи и на собственной шкуре испытала все прелести подобной «романтики»), к этому можно было бы отнестись всерьез. Но благополучнейшая Селеста Инг, прославляющая антибуржуазный побег и бунт, выглядит немногим лучше самой несимпатичной своей героини миссис Ричардсон, убежденной, что любому ребенку — в том числе китайскому — всегда лучше в богатой и просвещенной белой семье.

Метки: критика, новинка, разбор, соо Книги
18:24 05.09.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Гаэль Фай. Маленькая страна

Небольшой роман французского рэпера Гаэля Фая — это классический текст об утраченном рае детства, трогательный, наивный и примечательный, в общем, только необычной локализацией этого рая.

Герой «Маленькой страны» — и очевидное авторское альтер-эго —одиннадцатилетний Габи живет в Бужумбуре, столице африканского Бурунди, в благополучной, на первый взгляд, семье французского застройщика и его красавицы-жены, беженки из соседней Руанды. Габи ходит во французскую школу в компании соседских ребят — таких же, как он, благовоспитанных детей от смешанных браков — невинно озорничает, лакомится крокодилятиной в собственный день рождения, влюбляется по переписке во французскую девочку, намеренно не замечая тревожных сигналов извне. А меж тем, подточенный материнскими неврозами, рушится брак его родителей; имущественный разрыв между немногочисленными белыми, оставшимися в стране, и чернокожим населением, не поддается осмыслению; в Бурунди неспокойно, но самое страшное, из Руанды, где осталась семья его матери-тутси, уже вовсю звучат призывы к братоубийственной резне. Маленький островок мира под ногами Габи сжимается, кровавый кошмар уже плещется у самого порога и понятно, что рано или поздно он ворвется внутрь.

Обсуждение книг, построенных на персональном и, очевидно, очень травматическом опыте автора, — занятие, требующее от критика колоссальной самоуверенности, граничащей с жестокостью. Пожалуй, в случае Гаэля Фая важно отметить, что, описывая отчаянные попытки героя удержаться в круге детских проблем, любой ценой — в том числе посредством избирательной слепоты к чужим страданиям — не встретиться лицом к лицу с ужасом взрослой жизни, автор вплотную подходит к рубежам настоящей высокой прозы. Что его рассказ о Бурунди кажется одновременно поэтичным, неожиданным и убедительным. Что отказ от поиска хороших и плохих, правых и виноватых в заведомо неразрешимой с этических позиций ситуации делает автору честь. Что если вам нравятся «Рыбаки» Чигози Обиомы или «Бегущий за ветром» Халеда Хоссейни, то «Маленькая страна» — явление того же ряда и определенно той же природы. Однако если вам хочется прочесть по-настоящему выдающийся роман о трагедии в Руанде, то лучше все же обратиться к безжалостному и великолепному «Воскресному дню у бассейна в Кигали» канадца Жиля Куртманша.

.

Метки: критика, соо Книги, Г.Юзефович
13:22 28.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Роман о жизни в индейской резервации,

Луиза Эрдрич. Лароуз. М.: Эксмо, 2018. Перевод М. Тарасова

Автор, берущийся говорить от лица определенной, четко очерченной группы — будь то представители редкой профессии, жители небольшого поселка или, к примеру, малый народ Севера — почти всегда попадает в ловушку читательских интерпретаций. За достоверность и уникальность ему приходится расплачиваться универсальностью: чем уже и конкретнее заданы повествовательные рамки, тем сложнее среднестатистическому читателю соотнести себя с героями, а в их жизненных коллизиях разглядеть не экзотическое, но всеобщее. Луизе Эрдрич, американской писательнице с индейскими корнями, это удается, лучше многих. Ее роман «Лароуз», рассказывающий о жизни в резервации племени оджибве — это одновременно и невероятной силы общечеловеческая драма, и детальное погружение в быт сегодняшних коренных американцев.

Ландро Айрон во время охоты случайно убивает соседского сына, маленького Дасти. Чтобы возместить соседям их страшную потерю, они с женой Эммалайн по старому индейскому обычаю решают отдать им собственного ребенка — пятилетнего родительского любимчика Лароуза. Лароуз — неслучайное имя для семьи Эммалайн: в каждом поколении с незапамятных времен это имя носит один человек — чаще женщина, но иногда и мужчина. И каждый из этих Лароузов обладает способностью видеть мертвых и объединять в себе два мира — мир людей и мир духов. История маленького Лароуза Айрона и двух его семей — старой и новой, которые он тоже сумеет объединить в общей утрате, скорби и взаимном прощении — становится окном, которое Эрдрич распахивает для нас в мир современных индейцев.

Прошлое народа оджибве — от захвата их земель в середине XIX века до политики принудительной ассимиляции в ХХ веке, и его настоящее, показанное через судьбы индейцев и метисов, то цепляющихся за свою идентичность, то пытающихся от нее оторваться, — вот главный предмет Луизы Эрдрич, самодостаточный, но парадоксальным образом не герметичный. Организуя для своего читателя прогулку по резервации, писательница ведет себя наперекор всем стандартным экскурсоводским правилам: почти ничего не объясняет и не комментирует, не наводит красоты и порядка, не сгущает красок, не повышает голоса, говоря о страшном и трагическом, но главное, не акцентирует внимания на экзотическом и необычном. Как результат, мы проникаем в романную действительность словно с черного хода — внезапно обнаруживаем себя внутри будничной, обыденной жизни, не предполагающей оценки и отстройки, просто существующей независимо от нашего взгляда.

Именно эта нарочитая негромкость, принципиальный отказ от «туристического» остранения, патетики и развернутых экспликаций позволяет прочесть историю маленького Лароуза, его родных и приемных родителей, его сестер, его далеких и не очень далеких предков, современников и соседей как историю по-настоящему всеобщую, глобальную, не имеющую ни национальных, ни региональных, ни временных границ. Трагический, мощный, просторный и в то же время совершенно особенный в том, что касается сеттинга и реалий, роман Луизы Эрдрич — прекрасный пример триумфального преодоления локальности и редкое проявление подлинного мультикультурализма, о котором многие говорят, но почти никто не видел своими глазами. Галина Юзефович,литературный критик

Метки: критика, новинки, разбор, соо Книги
13:01 23.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Уинифред Уотсон. Один день мисс Петтигрю. М.: LiveBook, 2018. Перевод Ю. Мачкасова

.

Мисс Петтигрю, нищая безработная гувернантка сорока с лишним лет, выходит из дома, чтобы получить работу — или признать, наконец, что жизнь ее разрушена и надежды больше нет. Мисс Петтигрю невзрачна, занудна и плохо одета, квартирная хозяйка выставила ее на улицу за неуплату, а впереди явственно маячит одинокая старость, голод и смерть в богадельне. Однако явившись по объявлению, она оказывается вовлечена в череду смешных и невероятных событий, полностью меняющих ее жизнь.

Юная, прелестная и легкомысленная актриса мисс Лафосс, потенциальная работодательница мисс Петтигрю, попала в затруднительное положение: ей нужно срочно разобраться сразу с тремя любовниками, причем отношения с каждым из них представляют для нее определенную ценность — и таят в себе некоторые опасности. И вот тут вмешательство мисс Петтигрю оказывается бесценным: она не только неожиданно для самой себя ловко разруливает ситуацию, но и врачует разбитое сердце внезапно нагрянувшей подруги мисс Лафосс — хозяйки роскошного салона красоты. Та в знак благодарности превращает жалкую Золушку в роскошную и немного загадочную принцессу — а место принцессы, как известно, на балу, где даже женщина не первой молодости вполне может встретить прекрасного принца своих лет или немного старше.

«Один день мисс Петтигрю», впервые опубликованный в 1937 году, — не столько роман, сколько комедийная пьеса-бурлеск. Искрящихся остроумием диалогов в ней гораздо больше, чем описаний или размышлений, а сам антураж буквально просится на театральную сцену или хотя бы на киноэкран. Словом, никоим образом не великая литература. Но если вы перечитали всего Вудхауза и сердце просит добавки, то роман Уинифред Уотсон — радостный, наивный и неотразимо очаровательный — книга, которую просто нельзя пропустить.

Метки: новинки, анонс, краткое содержание, соо Книги
11:09 21.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Элизабет Джейн Говард. Беззаботные годы (Хроники семьи Казалет). М.: Эксмо, 2018. Перевод У. Сапциной

.

«Беззаботные годы» куда больше похожи на классический и привычный читателю английский роман, если принимать за эталон жанра «Сагу о Форсайтах» Джона Голсуорси. Первый том огромного пятитомного цикла Элизабет Джейн Говард (вторая книга «Застывшее время» появится в российских книжных до конца августа) — это прекрасный образчик просторного, многолюдного семейного романа, богатого не столько на экшн, сколько на отношения, характеры, психологические нюансы и полутона.

Летом 1937 года в загородное поместье Хоум-Плейс съезжается вся многочисленная семья Казалетов. Родители, их дочь Рейчел и взрослые сыновья Руперт (художник и преподаватель живописи), Эдвард и Хью (сотрудники семейной фирмы, торгующей древесиной), а также жены сыновей, дети и прислуга. Все вместе они будут ходить на пляж, обедать, играть в теннис и прятки, ездить верхом, ссориться, мириться, принимать гостей и решать семейные проблемы.

Красавец Эдвард постоянно изменяет жене, энергичной Виоле, оплоту всех традиционных британских добродетелей. Хью страдает от мигреней, оставшихся ему (вместе с изувеченной рукой) на память о Первой мировой, а его жена Сибил рожает двойню. Руперт пытается примирить юную жену, красотку Зоуи, с детьми от первого брака, которых та недолюбливает и считает обузой. Рейчел наслаждается своим тайным запретным романом. Четырехлетний Невилл — сын Руперта — ужасно кашляет по ночам, а его старшая сестра — двенадцатилетняя Клэри — мечатет заполучить в лучшие подруги кузину Полли, которая пока отдает предпочтение их третьей кузине — тринадцатилетней Луизе. Луиза же в свою очередь страдает от внезапно навалившейся на нее взрослости и домогательств со стороны родного отца.

То, что при беглом изложении кажется бессмысленным нагромождением имен и фактов, в ювелирном исполнении Говард становится удивительно стройной и захватывающей многофигурной драмой. Все герои — от горничных до малолетних детей, и от котов до главы семейства, эксцентричного, властного и вздорного Уильяма Казалета — играют в ней свои роли без малейшего пафоса, мгновенно становясь читателю близкими и симпатичными. Говард не делит своих героев на хороших и плохих — у каждого своя история, каждого можно если не простить, то понять, а от осознания, что их счастливое и одновременно беспокойное лето — это последнее мирное лето накануне надвигающейся войны, у читателя привычно и сладко щемит сердце.

Большую часть жизни Элизабет Джейн Говард провела в тени своего мужа — блестящего и противоречивого прозаика Кингсли Эмиса, затмевавшего ее в глазах британских читателей. Запоздалый приход романов Говард в Россию (первый из них вышел в Англии без малого тридцать лет назад) тоже не назовешь особо громким. И тем не менее, «Хроники семьи Казалет» — утешительный пример по-настоящему качественной и небессмысленной популярной литературы, а заодно прекрасное свидетельство того, что в умелых руках консервативный жанр семейной саги может прослужить сколь угодно долго.

Метки: перевод, английская литература, соо Книги
17:14 20.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

"Лолита " Владимира Набокова Об автопереводе романа

.
Кадр: фильм «Лолита» Эдриана Лайна

18 августа 1958 года — официальная дата американской публикации самого знаменитого романа Владимира Набокова «Лолита». Книга принесла писателю не только славу, но и внушительный доход. При этом до сих пор роман принято включать в список самых скандальных произведений мировой литературы. «Лолита» была написана Набоковым по-английски, а потом автор сам перевел ее на русский. К этому времени писатель уже довольно давно не жил в России, и его русский был несколько искусственным. К 60-летию со дня выхода американского издания «Лолиты» «Лента.ру» попросила набоковедов Александра Долинина и Геннадия Барабтарло, а также профессиональных переводчиков с английского Виктора Сонькина, Анастасию Завозову, Максима Немцова и Юлию Полещук ответить на вопрос, что было бы, если бы им предложили сделать новый перевод «Лолиты».

Александр Долинин, филолог, профессор Университета штата Висконсин в Мэдисоне, исследователь творчества Владимира Набокова:

«Грубейшая ошибка, граничащая с непристойностью»

«Лента.ру»: Набоков и его переводы — что это такое?

Александр Долинин: Если говорить о принципах перевода, которые Набоков исповедовал и проповедовал в последние годы своей жизни, особенно после того, как перевел «Евгения Онегина», то можно сказать, что он был сторонником буквалистского подхода. На словах, во всяком случае. Хотя если мы посмотрим на историю всех его переводных работ, начиная с юношеских, то увидим медленную эволюцию. В молодости он переводил как раз довольно вольно.

У Набокова есть замечательное раннее эссе о Руперте Бруке, куда он включил пересказы и переводы стихотворений Брука. Это вольное переложение, часто сильно отклоняющееся от оригинала. Набоков пытался переводить Гете, посвящение к «Фаусту», переводил фрагменты «Гамлета», Мюссе, Рембо, потом — на английский — Пушкина, Тютчева, Фета, Ходасевича, даже Окуджаву, и все эти переводы отнюдь не буквалистские. Он и «Онегина» начал переводить в рифму и сохраняя размер, но потом отказался от этой идеи. По-видимому, этот опыт и привел его к мысли, что нужно переводить буквально.

С другой стороны, когда он переводил самого себя, его принципы не работали. Автоперевод — это не собственно перевод. Автор имеет полное право вносить любые изменения в свой текст, поэтому переводы самого Набокова или переводы, над которыми он работал вместе с другими переводчиками, — это почти всегда новые редакции. Что-то убрано, что-то добавлено, изменено. Иногда изменения очень существенные. Например, «Король, дама, валет» по-русски и по-английски — это два разных романа.

То же с «Лолитой». Он работал со своим текстом и вносил в него изменения, продиктованные разными причинами. Например, объяснял какие-то американские реалии. Или вносил объяснения и уточнения, связанные с самой структурой текста, его значениями, скрытыми смыслами, намеками, подтекстами. Мой любимый пример — это набоковский перевод английского слова «cheerleader», то есть девушки, которые танцуют в перерывах футбольного матча и перед ним.

Кажется, по-русски они теперь так и называются — чирлидеры.

Да, это слово вошло в русский обиход. А Набоков переводит одно слово так: «голоногие дивчины в коротеньких юбках и толстых свитерах, которые организованными воплями и гимнастическим беснованием поощряют студентов, играющих в американское регби». Чудесный перевод, да? Вместо одного слова больше десяти.

Когда Гумберт видит Лолиту едва ли не в первый раз в саду, он отмечает, что она в «синих ковбойских панталонах». Хотя тогда в русском языке уже вроде появилось слово «джинсы»?

Уже, конечно, «джинсы» были, потому что (буду предаваться воспоминаниям) в 1966-м и 1967 году, когда я учился в университете, а летом работал гидом-переводчиком в «Интуристе» с американцами, настоящие американские джинсы были моей мечтой. Некоторым переводчикам туристы их дарили, и я им отчаянно завидовал: это была вершина счастья. Так что слово уже появилось, хотя входило в язык медленно. Помню, что у меня был знакомый, чуть меня старше, он долго произносил его «джиМсы», потому что никогда не видел его написанным (смеется). Но Набоков, конечно, не знал, что слово уже входит в язык.

Он был оторван от языка. Например, у него губная помада — то есть lipstick — называется «губной карандашик». Он не знал, что «губная помада» вошла в русский советский язык. Насчет перевода «Лолиты» есть замечательная книжка, про которую как-то подзабыли. Ее выпустили в «Ардисе» два когда-то ленинградских, а потом американских филолога Александр Нахимовский и Слава Паперно. Они составили словарик An English-Russian Dictionary of Nabokov's Lolita, где собрали все случаи несловарных переводов Набокова: слов, словосочетаний и фразеологизмов, отличающихся от того, что нам дал бы словарь. Оказывается, таких случаев очень много. Например, обычное прилагательное «red» — «красный». В некоторых случаях Набоков и передает его как «красный», но в других — как вишневый, розовый, воспаленный, огненной окраски. Это уже не отсутствие подходящего слова или незнание современного русского языка, а авторский выбор. То есть он менял русский текст по разным соображениям.

Или вот, например, Набоков и его рассказчик часто по английски играют с выражением lo and behold— это что-то вроде русского «подумать только» или «надо же». Почему оно важно для Набокова в оригинале? Потому что там слышится lo — так многие зовут Лолиту, это сокращенное ее имя, звуковой знак ее имени. И вот в одном месте в русском тексте Набоков переводит этот фразеологизм совсем не так, как можно было бы ожидать: «стоиЛО мне отвернуться». Почему? Потому что звучание этого «ло» здесь ему важнее, чем значение словесной формулы.

Он также перекодирует в культурном смысле текст, меняя отсылки к Шекспиру на отсылки к Пушкину, так ведь?

Абсолютно верно! В русской «Лолите» появляются Пушкин, Тютчев впридачу к Верлену («Верлэновская осень звенела в воздухе, как бы хрустальном»), Баратынский («Своенравное прозванье // Дал я милой в ласку ей») — это то, чего нет и не может быть в английском оригинале. Есть и другие вещи.

В конце главы 32-й второй части, когда Гумберт Гумберт, уже повидавшись с беременной Лолитой, думает о ней и о своей любви к ней. Тогда он начинает понимать задним числом, что по-настоящему ее любит. Он вспоминает эпизоды из их жизни и случай, когда она лежала у него на коленях, когда «нежность моя переходила в стыд и ужас, и я утешал и баюкал сиротливую, легонькую Лолиту, лежавшую на мраморной моей груди», слышите звуковую игру с «л» и «р»? «...и, урча, зарывал лицо в ее теплые кудри, и поглаживал ее наугад, и, как Лир, просил у нее благословения». Аллюзия на «Короля Лира», трагедию Шекспира, отсутствует в оригинале — эта английская аллюзия появилась только в русском переводе.

Если мы залезем в английский оригинал, то увидим, что анаграмматически там можно найти «короля Лира», но только анаграмматически. А в русском переводе появляется прямая аллюзия на трагедию. Набокову это было важно, и он хотел, чтобы русские читатели сразу это увидели.

С точки зрения истории литературы и культуры — как можно оценить единственность перевода «Лолиты»? С одной стороны, это довольно специфичный текст, который, условно говоря, не попадает в русские ноты: архаичный русский язык, потому что современного Набокову было взять уже негде, по той же, видимо, причине есть довольно комичные эротические конструкции вроде «скипетр моей страсти». С другой стороны — это редкий случай автоперевода, и в этом среди прочего его уникальность. Как правильно быть в этой ситуации, держа в голове, что в идеале каждая эпоха требует своего перевода, и даже «Повесть временных лет» переведена на современный русский, а количество переводов «Слова о полку Игореве» даже назвать страшно?

Автопереводы нельзя трогать. Именно потому, что автор волен делать новую редакцию. Если мы будем переводить Лолиту по оригиналу, то, может быть, мы получим в каких-то местах более точный перевод — но что значит точный? Ну да, будет везде переведено «red» как «красный» и нигде — как вишневый, розовый, розоватый, огненный и пр. Современные переводчики предпочитают одно и то же слово переводить одинаково на протяжении всей книги. Это принцип. Об этом мне говорили, в частности, Ричард Пивеар и Лариса Волохонская, которые переводят всю русскую классику на английский язык.

Но не только в этом дело. У русского автоперевода «Лолиты» есть существенные смысловые отклонения от английского оригинала. В случае с другим переводом мы получим ухудшенную русскую «Лолиту», а не улучшенную.

В последнем абзаце текста, когда Гумберт Гумберт, обращаясь к ней, говорит: «Я в состоянии сноситься с тобой, хотя я в Нью-Йорке, а ты в Аляске». В оригинале этого нет. Если мы подумаем, то, согласно той версии событий, которую описывает Гумберт Гумберт, в Нью-Йорке он не может находиться — он должен находиться там, где якобы совершил преступление и был задержан за нарушение правил дорожного движения. Я не буду сейчас вдаваться в интерпретации, почему здесь появляется Нью-Йорк, но если мы переведем Набокова заново и там появятся «джинсы» и «губная помада» — ок. Но там тогда не будет вот этого пояснения. Это будет другая русская «Лолита» и, рискну сказать, неправильная «Лолита».

Набоков как автор имел полное право изменять свой текст. Возможно, он и по-английски бы изменил, если бы у него было время и желание делать вторую редакцию. Так что автору надо оставить его прерогативы. Автор не мертв, как утверждали некоторые ретивые теоретики. Автор жив. И имеет полные права. А переводчики — все-таки только почтовые лошади просвещения, как говорил Пушкин.

Действительно, и при работе над переводами своих более ранних русских текстов на английский Набоков их часто правил и создавал другие редакции. То есть правило работало в обе стороны: и при переводе на русский, и при переводе на английский. При этом романы «Бледный огонь», «Ада», «Себастьян Найт» написаны по-английски и переводились уже без участия автора, по обычным правилам перевода текста. Но в литературной биографии Набокова есть особый случай перевода и публикации его романа — это «Лаура и ее оригинал», неоконченный роман, рукопись которого, в общем-то, незадолго до смерти писатель просил уничтожить. То есть это классический пример нарушения последней авторской воли. Мы все, конечно, держим в голове хрестоматийный случай Кафки и Макса Брода, но все же. Если щепетильничать применительно к наследию Набокова — то случай вопиющий, нет?

Я здесь принадлежу к лагерю ретроградов и пуристов — я считаю, что публикация «Лауры» была грубейшей ошибкой, граничащей с непристойностью. Раз Набоков просил уничтожить — надо было это сделать. Он был еще в здравом уме, отдавал себе отчет, что получилось, что не получилось. На мой взгляд, «Лаура» — это большая неудача, объясняющаяся возрастом, болезнью и угасанием творческих сил. Наверное, поэтому он и не хотел, чтобы она стала достоянием будущих читателей. По-русски я «Лауру» не читал, только по-английски. Я знал о ней много раньше — мне про нее рассказывал Брайан Бойд, который тоже в свое время был категорическим противником публикации, но потом изменил свое мнение под нажимом Дмитрия (сына Владимира Набокова — прим. «Ленты.ру»), который хотел денег на этом заработать. Так что это неприглядная история.

Метки: интервью, Набоков, "Лолита", автоперевод, соо Книги
22:29 12.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Книга "Ключевые моменты в искусстве"

В августе в издательстве AdMarginem выходит книга «Ключевые моменты в искусстве». Ее автор Ли Чешир — старший редактор издательского отдела лондонской галереи Тейт. В каждой главе он коротко рассказывает о каком-либо поворотном моменте в истории искусства — от Позднего средневековья до наших дней. Это и истории из частной жизни художников, повлиявшие на их дальнейшее творчество, и общественно-политические события, изменившие подход к искусству и способ его восприятия

Караваджо убивает человека

28 мая 1606. Рим

Художник: Микеланджело Меризи да Караваджо (1571–1610), Италия

Микеланджело Меризи да Караваджо. «Давид с головой Голиафа». Около 1610

В начале 1600-х годов Караваджо, едва достигший тридцати лет, был самым знаменитым живописцем Рима, создавшим поразительно реалистические и драматичные полотна по заказу самых могущественных и влиятельных клиентов. Он довел до совершенства технику кьяроскуро — использование выразительных контрастов света и тени: фигуры на его картинах выхватываются из темного фона яркими вспышками света.

Личность Караваджо не менее темна и драматична, чем его искусство. Один из современников писал: «Поработав две недели, затем он месяц-другой расхаживал по городу с самодовольным видом в сопровождении слуги и при оружии; так он ходил от одной компании, играющей в мяч, к другой, всегда готовый вступить в ссору или потасовку, и поладить с ним было нелегко».

Караваджо регулярно попадал в неприятности, будучи застигнут в уличной драке или с оружием, которое носил, не имея на то позволения. Узнав, что его домохозяйка подала на него в суд за то, что он проделал дыру в потолке своей комнаты, он вместе с друзьями пришел к ее окнам и начал швырять в них камни. Некоторые утверждали, что его вспыльчивость вызвана отравлением парами красок, которыми он писал. До поры до времени Караваджо удавалось выпутываться из любых историй, пользуясь поддержкой знатных покровителей, пока 28 мая 1606 года, ввязавшись в драку на ножах, он не убил молодого человека по имени Рануччо Томассони. Детали этой истории неизвестны; по предположению историка искусства Эндрю Грэма-Диксона, Томассони вызвал Караваджо на дуэль в ответ на оскорбление. Художник нанес своему противнику смертельную рану и под угрозой смертной казни бежал из Рима.

Однако нелегальное положение не остановило его карьеру. Сначала он отправился в Неаполь, где создал несколько крупных произведений, а затем уплыл на Мальту. Военно-религиозный орден мальтийских рыцарей принял его с почетом, но после очередной драки ему вновь пришлось задуматься о побеге.

В 1610 году, после неудачного покушения на самого Караваджо, его покровители начали вести с папой Павлом V переговоры о помиловании, и он уже готовился к возвращению в Рим. Этому плану помешала внезапная смерть художника при неясных обстоятельствах в возрасте тридцати восьми лет.

Несмотря на огромную славу, которую Караваджо снискал при жизни, его скандальная репутация привела к тому, что Аннибале Карраччи, его соперник на живописном поприще, оказал гораздо большее влияние на следующее поколение художников. Если Караваджо был скрытным и нелюдимым, то Карраччи имел множество учеников. Впрочем, по мере того как вести о достижениях мастера кьяроскуро распространились по Европе, его авторитет возрос, и во многих странах возникли школы караваджистов. По словам историка искусства Бернарда Беренсона, «ни один итальянский художник, за исключением Микеланджело, не оказал такого воздействия на последующую живопись, как Караваджо»

Метки: новинка, соо Книги
19:28 10.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Борис Акунин. Про любовь, которая зла

Должен признаться в одной дурацкой особенности.
Я, бывает, злюсь на историю.
Меня бесит, когда она обходится каким-нибудь невыносимо пошлым образом с яркими и красивыми людьми — так сказать, затаптывает жемчуг в грязь.
Примером такого свинства мне всегда казалась судьба вот этой прекрасной женщины:

На фото Елизавета Кушелева-Томановская-Дмитриева-Давыдовская (почему целых четыре фамилии, сейчас объясню).
Родилась она в 1851 году. С детства была очень хороша собой и вообще, как тогда говорили, «подавала надежды». Сам Мусоргский давал ей уроки музыки. Алексей Куропаткин, будущий соратник Скобелева и военный министр, вспоминает: «Лиза была выдающейся красоты девушка, с благородным образом мыслей и способностью говорить образно и пылко... Проникнутая идеями службы в пользу народа, она непрерывно доказывала мне необходимость оставить военную службу и идти в народ...».
Как многие русские барышни той поры, Лиза мечтала учиться чему-нибудь настоящему, «неженскому». Тогда это было возможно только за границей. Чтобы добиться своего, Кушелева семнадцатилетней вступила в фиктивный брак с неким Михаилом Томановским – благодаря Чернышевскому такие союзы тогда были в моде.
Но оказавшись в Европе, девушка увлеклась не учением, а социалистической идеей. Вступила в русскую секцию Интернационала, пожертвовала на дело светлого будущего свое немаленькое наследство – шестьдесят тысяч рублей. Потом отправилась в Лондон к Карлу Марксу и вошла в ближний круг главного гуру социалистов.
Когда в Париже произошла первая в истории коммунистическая революция, Маркс отправил наблюдать за историческими событиями двух эмиссаров, одним из которых была Елизавета Томановская. В Париже, чтобы не компрометировать законного супруга, она взяла псевдоним «Дмитриева». Но одним наблюдением не ограничилась.
Имя Елизаветы Дмитриевой упоминается во всех книгах, посвященных Парижской Коммуне. Вместе с легендарной Луизой Мишель юная русская барышня (ей было всего 20 лет) создала и возглавила революционную организацию женщин. Пять тысяч коммунарок сражались на баррикадах вместе с мужчинами. Во время одного из последних, самых кровавых боев Дмитриева была тяжело ранена. Ее унесли с баррикады, спрятали от версальцев и позднее переправили за границу.

На этом иностранные авторы обычно заканчивают рассказ о героической «княгине Элизабет» (раз богатая русская – то, разумеется, princess, как же иначе?). Ее дальнейшая судьба им неизвестна.
И очень хорошо, что неизвестна.
На имя Елизаветы Томановской я впервые наткнулся, когда готовился писать повесть «Пиковый валет» и изучал судебное дело «червонных валетов» — шайки ловких аферистов, которые в семидесятые годы весело и изобретательно потрошили московских богатеев. Один из главарей шайки, сын тайного советника Иван Давыдовский, называет эту женщину своей гражданской женой и ходатайствует, чтобы ей разрешили отправиться за ним в Сибирь.
Тогда-то и выяснилось, что парижская революционерка Дмитриева, про которую я слышал еще в школе (тогда как раз пышно отмечалось 100-летие Коммуны), и сожительница осужденного мошенника – один и тот же человек.
Не знаю, как произошла эта метаморфоза. Участница Интернационала, подруга Маркса, одна из заметнейших фигур Парижской Коммуны забыла про освобождение пролетариата, про мировую революцию и связала свою жизнь с жалким проходимцем.
«Жалким» — потому что Давыдовский был субъектом преотвратительным. Он обошелся со своей самоотверженной возлюбленной гадко. Пока был на свободе и при деньгах, держал на положении любовницы, хоть она и родила ему двух дочерей. Зато когда оказался за решеткой, сразу предложил руку и сердце. Четверть века Елизавета прожила с ним в сибирской глуши. «Политические» не желали иметь с ней дела, поскольку она была женой презренного уголовника. Бывшая «княгиня Элизабет» пыталась заниматься мелочной торговлей, изготавливала какие-то кондитерские изделия, завела корову. Ради того чтоб не оставлять мужа, пожертвовала образованием дочерей. Давыдовский всё это принимал как должное. Но, отбыв срок ссылки, немедленно бросил семью и вернулся в европейскую Россию один.

Конец жизни Елизаветы Давыдовской теряется в сумерках. Судя по адресной книге, накануне революции она жила в Москве с дочерьми, которые, очевидно, досидели в Сибири до стародевичества. Год смерти Дмитриевой-Давыдовской неизвестен.
Краткое резюме этой непоследовательной жизни выглядит так: жила-была прекрасная и прекраснодушная девушка незаурядной смелости и силы, мечтала построить царство справедливости и даже приступила к осуществлению этого грандиозного прожекта, но — любовь зла — полюбила рогатого козла и потратила свою драгоценную жизнь на служение этому несимпатичному животному.
Какая горькая потеря. Какая безрассудная растрата.
И дело, конечно, не в коммунистической идее (пропади она пропадом), а в том, что большой человек разменялся на мелочи. Променял Большой Мир на малый, да и тот оказался пшиком.
В общем, как-то так относился я к этой грустной и даже оскорбительной истории.
А сейчас вдруг подумалось: что если Елизавета была вопреки всему счастлива со своим моральным уродом? И четвертьвековые тяготы были ей в радость?
Масштабный человек остается масштабным, даже если сворачивает с широкого тракта на глухую тропинку. Если сражается за справедливость – так до тех пор, пока не унесут с баррикады без сознания. А если полюбит – то пожертвует ради любимого всем, не считая это жертвой, и никогда ни о чем не пожалеет.
Одно дело — ехать в Сибирь женой декабриста или народовольца. А женой «червонного валета»? Пожалуй, здесь потребовалось еще большее величие души.
Не буду больше обижаться за Елизавету Дмитриеву. Она всё равно прекрасная.
Борис Акунин . Про любовь, которая зла. Должен признаться в одной дурацкой особенности. Я, бывает, ...
Метки: история, рассказ, Б.Акунин, соо Книги
09:56 01.07.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Новинки Два романа о пчелах

Майя Лунде. История пчел. М.: Фантом Пресс, 2018. Перевод А. Наумовой

В Англии XIX века деревенский лавочник Уильям Сэведж с трудом выкарабкивается из тяжелейшей депрессии. В омут отчаяния Уильяма толкнуло запоздалое осознание того, что он — подававший надежды натуралист — променял блестящую будущность в науке на постылый брак с черствой занудой и выводок несносных дочерей, которым только и нужно, что еда да тряпки. Спасительной ниточкой, тянущей Уильяма из бездны, становится работа над принципиально новой конструкцией улья: в отличие от примитивных и губительных для пчел соломенных ульев, деревянный «стандартный улей Сэведжа» должен стать одновременно практичным подспорьем для пчеловодов и в то же время верным (и гуманным!) помощником ученых в деле изучения и доместикации пчел.

В 2007 году американский фермер Джордж, простоватый добряк и тихоня, борется сразу с двумя напастями: во-первых, с его фамильной пасеки начали загадочно исчезать целые пчелиные семьи; а во-вторых, его единственный сын Том не питает ни малейшей склонности к пчеловодству и задумал посвятить себя писательству.

Ну и наконец, молодая китаянка Тао живет с мужем и трехлетним сыном Вей-Венем в мрачном будущем, когда пчелы полностью исчезли. Теперь растения приходится опылять вручную, на это уходят все силы изрядно поредевшего человечества, но на земле все равно свирепствует голод. В свой редкий выходной Тао с семьей отправляется на прогулку, где с Вей-Венем случается беда: малыш внезапно начинает задыхаться, теряет сознание, и подоспевшие на место врачи забирают его у родителей. С этого момента для Тао начинается время неизвестности, страха и бесплодных поисков сына по закоулкам лишенного надежды мира.

Молодая, но уже очень популярная во всем мире норвежка Майя Лунде — из той породы писателей, для которых главной в книге является мораль. Именно поэтому на протяжении всего романа она с несколько утомительной настойчивостью будет напоминать читателю, что экология — это очень важно, дорога в ад вымощена маленькими компромиссами, мед нужен самим пчелам, а девочки — сюрприз! — ничем не хуже мальчиков.

Но если совершить небольшое усилие и отвлечься от зудящей пропаганды «всего хорошего против всего плохого», то окажется, что «История пчел» — это не только энвайронменталистский роман-памфлет, но и три отличные, элегантно переплетенные и зарифмованные новеллы, каждая с собственной завязкой, интригой и кульминацией. А прошивающая все три части идея поколенческой преемственности — неожиданная, но счастливая в случае Уильяма, парадоксальная и драматичная в истории Джорджа и надрывно-трагическая у Тао — формирует второй, куда более содержательный, смысловой уровень романа, который заставляет если не забыть о назойливом морализаторстве первого, то, во всяком случае, принять его со смирением.

Лалин Полл. Пчелы. М.: ЭКСМО, 2018

Фэнтези из жизни антропоморфных животных, прямо скажем, не редкость: героями масштабных саг регулярно оказываются то кролики (как в «Обитателях холмов» Ричарда Адамса), то коты (как в бесконечном подростковом сериале «Коты-воители»), то мыши, белки и прочие мелкие грызуны (как в «Хрониках Рэдволла» Брайана Джейкса). Даже коллективным насекомым уже выпадала честь становиться литературными протагонистами — так, француз Бернар Вербер посвятил целую трилогию муравьям и муравейникам.

Иными словами, поместив в центр своего повествования пчелиный улей, молодая англичанка Лалин Полл не сделала, на первый взгляд, ничего принципиально нового. Тем не менее, «Пчелы» — совершенно оригинальное высказывание, не похожее ни на одну из перечисленных книг. Отказываясь «очеловечивать» своих героев и достаточно вольно интерпретируя научные данные, Лалин Полл создает мир цельный, обманчиво реалистичный и в то же время завораживающе инаковый, а после конструирует внутри этого мира безукоризненно логичную историю.

Флора 717 принадлежит к презренной касте неприкасаемых — и она, и все ее сестры-флоры родились уборщицами. Флоры никогда не покидают улей; в случае опасности ими жертвуют в первую очередь; их роль — выносить отходы, таиться в темноте, довольствоваться самой грубой пищей и терпеть унижения. Однако Флора 717 отличается от своих товарок — она очень крупная, выносливая и уродливая, а еще у нее есть тайна, способная как погубить родной улей, так и спасти его от бед. Начав с самого низа социальной иерархии, Флора делает головокружительную карьеру: становится сначала пчелой-нянькой, а потом и вовсе переходит в элитное подразделение полевок — вольных летуний, снабжающих улей пропитанием. Однако в глубине улья зреет скрытое до поры зло, единство сестер нарушено, и теперь только от Флоры — то ли избранной, то ли проклятой — зависит, выживет их род или погибнет.

Расположенные на стыке социальной антиутопии, прикладной энтомологии, детектива и научной фантастики «Пчелы» — книга, которую начинаешь читать с недоверием, читаешь с нарастающим восхищением, а заканчиваешь, чуть ли не приплясывая от волнения. Героини Лалин Полл (большая часть персонажей — недоразвитые самки), остаются пугающе другими и не похожими на нас, но в то же время вызывают острейшее, почти болезненное сопереживание. Неплохое достижение, учитывая, что речь в «Пчелах» идет о чешуекрылых существах с фасетчатыми глазами и шестью лапками, живущих лишь несколько месяцев и разговаривающих посредством запахов и танцев.

Галина Юзефович

Метки: критика, новинки, Обзор, соо Книги
12:31 30.06.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Лучшие романы в истории человечества по версии британской газеты Daily Telegraph.

.

Елизавета Боярская в роли Анны Карениной

Произведение Льва Толстого «Анна Каренина» попало на третью строчку списка лучших романов в истории человечества по версии британской газеты Daily Telegraph. Перечень опубликован на сайте издания.

На первое место приглашенные газетой эксперты поставили «Миддлмарч» английской писательницы Джордж Элиот, на второе — «Моби Дика» американского автора Германа Мелвилла.

На четвертом месте расположился «Женский портрет» Генри Джеймса, на пятом — «Сердце тьмы» Джозефа Конрада.

В десятку также вошли «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста, «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, «Бесчестье» Джона Максвелла Кутзее, «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф и «Дон Кихот» Мигеля де Сервантеса.

Метки: соо Книги, топ лучших романов
19:33 22.03.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Хлоя Бенджамин. Бессмертники.

Есть такие романы, которые словно специально созданы для определения «добротный». «Бессмертники» Хлои Бенджамин определенно из их числа: четырехчастная сага о двух сестрах и двух братьях едва ли оставит в сердце читателя особо глубокий след, но почти наверняка обеспечит его неплохим набором впечатлений, а если повезет, то и парой нетривиальных мыслей.

Знойным летом 1969 года четверо детей из семьи Голдов — 13-летняя Варя, 11-летний Дэниэл, 8-летняя Клара и 7-летний Саймон — ускользнув от родительской опеки, отправляются к гадалке, поселившейся по соседству. Они и сами толком не знают, чего ждут от этого визита, и, вероятно, именно потому и получают от странной женщины с двумя тощими косицами не то подарок, не то смертельное проклятие — каждому из них гадалка предсказывает дату его смерти. В этой точке единое русло романа разделяется на четыре рукава — по числу героев, каждый из которых применяет собственную стратегию взаимодействия с полученным пророчеством.

Саймон, самый младший, едва достигнув 17-летия, сбегает из родного Нью-Йорка, чтобы отправиться в Сан-Франциско — в те годы столицу американского гей-двжиения. Саймон знает, что жить ему недолго, и бросается навстречу всем радостям и соблазнам, которые может предложить ему «самый развратный» город США. Секс, алкоголь, балет, любовь — и закономерная смерть от СПИДа строго в назначенный день, вскоре после двадцатого дня рождения.

Следующая на очереди, рыжеволосая Клара, с детства бредит магией и фокусами. Она убеждена, что сцена способна оградить ее от предсказанной ранней смерти, и с безоглядной страстью отдается любимому делу. Однако то, что поначалу кажется ей надежной дорогой к бессмертию, оборачивается гибельной ловушкой: не в силах противостоять силе пророчества, Клара решает самостоятельно сделать шаг ему навстречу, покинув мужа, маленькую дочь и наметившуюся было успешную карьеру фокусника.

Самый нормальный, обычный и здравый из всех Голдов, Дэниэл, выбирает спокойную и надежную карьеру врача и находит гармонию в тихом бездетном браке. Он почти забывает о назначенном ему гадалкой сроке, однако незадолго до роковой даты его жизнь дает трещину — Дэниэл лишается любимой работы, его мучает тоска по умершим брату и сестре, и череда случайных, вроде бы, событий в свой черед подводит и его к смертной черте.

И лишь старшая, Варя, ученый-геронтолог, получившая от гадалки самый щедрый прогноз, посвящает свою жизнь не иллюзорной, но вполне действенной, практической борьбе со старением и увяданием. Варе удается вывести весьма необычную формулу если не бессмертия, то во всяком случае долголетия: живое существо может жить долго, почти бесконечно, при условии отказа от продолжения рода и любых форм гедонизма.

В принципе, романов о самосбывающихся пророчествах написано немало (из последних трудно не вспомнить блестящий «Ф» немца Даниэля Кельмана), и Хлое Бенджамин не удается сколько-нибудь радикально расширить границы этой темы. Ее «Бессмертники» — немного скованная, но по-своему обаятельная попытка еще раз пройти многократно хоженой дорожкой и посмотреть, как по-разному страх смерти и осознание ее неизбежности влияют на разных людей. Однако запечатленные в романе образы развеселого Сан-Франциско 70-, угарного Лас-Вегаса 80-х, добропорядочного буржуазного Нью-Йорка 90-х хороши и самодостаточны настолько, что, в общем, окупают концептуальную вторичность магистрального сюжета.

Метки: критика, новинка, содержание, соо Книги
20:25 21.03.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

К чему приводит роман, когда ему 19, а ей — под 50...Впервые на русском выходит "Одна история" — новейший (опубликован в Британии в феврале 2018 года) роман прославленного Джулиана Барнса, лауреата Букеровской премии, командора Французского ордена искусст

Наверное, вы предвосхищаете события, но я вас не виню. Услышав историю нового знакомства, мы привычно помещаем ее в готовую рубрику. Со стороны виднее, где общее место, где банальность, тогда как сами участники событий видят лишь то, что глубоко лично и могло произойти только с ними. Мы говорим: до чего же предсказуемо; они говорят: как неожиданно! В ту пору, да и много лет спустя при мысли о нас двоих меня вечно преследовала нехватка слов — во всяком случае, уместных — для описания наших отношений. Кстати, это, видимо, распространенная иллюзия: влюбленным свойственно считать, будто их история не укладывается ни в какие рамки и рубрики.

Моя мама, естественно, не страдала от нехватки слов.

Как уже было сказано, я подвез миссис Маклауд до дома — и ничего не произошло. Такое повторилось еще раз, потом еще. Впрочем, «ничего» можно понимать по-разному. Не было ни прикосновений, ни поцелуев, ни признаний, не говоря уже об интригах и планах. Однако уже тогда, судя по одним лишь нашим позам, еще до того, как миссис Маклауд со смехом бросила мне пару фраз, прежде чем уйти по дорожке к дому, между нами зрел сговор. Заметьте: не сговор о каких-либо действиях. А просто сговор, в силу которого и она, и я в большей степени становились самими собой.

Будь у нас на уме интрига или план, мы бы держались иначе. По всей вероятности, назначали бы тайные встречи, шифровали свои намерения. Но мы были сама невинность, а потому меня поразило, когда мать, нарушив невыносимую скуку домашнего ужина, вдруг спросила:

— Мы теперь подрабатываем частным извозом?

Ответом ей был мой недоуменный взгляд. Мать вечно прижимала меня к стенке. Отец по характеру был мягче и не судил слишком строго. Всегда надеялся, что проблемы рассосутся сами собой, не будил лиха, пока оно тихо, и не гнал волну; мать же, напротив, смотрела правде в глаза и не заметала мусор под ковер. Именно таким набором затертых клише я и характеризовал скрипучую телегу родительского брака в свои бескомпромиссные девятнадцать лет. Впрочем, коль скоро берешься судить, надо признаться, что «скрипучая телега» — тоже затертое клише. Но в студенческие годы я ничего такого не признавал, а потому испепелил мать молчаливой враждебностью.

— Миссис Маклауд того и гляди растолстеет, если ты не оставишь ей возможности ходить пешком, — желчно гнула свое моя мать.

— Она постоянно играет в теннис. — Я изобразил небрежность.

— Миссис Маклауд, — продолжала мама. — Как ее по имени?

— Понятия не имею, — солгал я.

— Ты знаком с Маклаудами, Энди?

— В гольф-клуб ходит некий Маклауд, — сказал отец. — Коротышка, толстяк. По мячу бьет с ненавистью.

— Не пригласить ли нам их на бокал хереса?

От такой перспективы я содрогнулся, но папа ответил:

— Да как-то повода не предвидится.

— Ладно, там видно будет. — Но мать не собиралась отступаться. — Мне казалось, у нее велосипед есть.

— Сколько ты всего о ней вдруг знаешь-то! — фыркнул я.

— Ты как со мной разговариваешь, Пол? — Мать залилась краской.

— Оставь парня в покое, Бетс, — беззлобно сказал отец.

— Это не я должна оставить его в покое.

— Мамочка, можно, пожалуйста, выйти из-за стола? — заскулил я тоном восьмилетнего мальца.

Если со мной тут обращались как с ребенком, то...

— А может, и стоит позвать их на бокал хереса.

Я не понял: то ли отец вообще ничего не соображает, то ли причудливо иронизирует.

— И ты придержи язык! — взвилась мать. — Он не от меня нахватался дерзостей.

Назавтра я опять пошел в теннисный клуб и через день тоже. Без всякого настроения играя микст с двумя Каролинами и одним Хьюго, на корте позади нас я заметил Сьюзен. Пока она была у меня за спиной, все шло обычным порядком. Но когда мы поменялись сторонами и я сквозь пару соперников увидел, как она раскачивается с пятки на носок, готовясь к приему подачи, счет нашей партии тут же перестал меня интересовать.

Потом я предложил ее подвезти.

— Только если ты на машине.

Я промямлил нечто маловразумительное.

— Чтоский, мистер Кейси?

Стоим лицом друг к другу. Мне не по себе — и одновременно легко. На ней все то же теннисное платье, и меня гложет вопрос: эти зеленые пуговки действительно расстегиваются или нашиты для красоты? Такие женщины мне прежде не встречались. Наши лица — на одном уровне: носы, губы, уши. Она явно думает о том же.

— На каблуках я бы возвышалась над сеткой, — говорит она. — А так мы на равных: глаза в глаза.

Не могу взять в толк: это с ее стороны уверенность или нервозность, обычная ли это манера или адресованная мне одному. Судя по разговору — флиртует, но тогда я этого не ощущал.

Складной верх своего «моррис-майнора» я опустил. Если, черт побери, я занимаюсь частным извозом, пусть Деревня, будь она трижды проклята, полюбуется на пассажиров. Точнее, на пассажирку.

— Да, кстати, — начинаю я, сбрасывая скорость и переключаясь на вторую передачу. — Мои родители, кажется, хотят пригласить вас с мужем на бокал хереса.

— Силы небесные! — Она зажимает рот ладонью. — Мистера Слоновьи Брюки я никуда с собой не беру.

— Почему вы его так называете?

— Да как-то само собой вышло. Развешивала его одежду, и в глаза бросились эти серые шерстяные брюки, причем несколько пар, широченные, я подняла перед собой одну пару и подумала, что в таких штанах он может изображать на маскараде заднюю часть слона.

— Он бьет по мячу с ненавистью, как говорит мой отец.

— Да, пожалуй. Что еще говорят?

— Мама говорит, что вы располнеете, если я постоянно буду вас подвозить.

Ответа нет. Я торможу возле ее дома и смотрю вдаль. Она сидит с озабоченным, если не мрачным видом.

— Порой я забываю о других. Об их существовании. То есть о посторонних. Прости, Кейси, быть может, мне следовало... ну, не то чтобы... господи...

— Ерунда, — твердо заявляю я. — Вы же сами сказали, что у молодого человека вроде меня должна быть хоть какая-то репутация. Похоже, сейчас у меня репутация таксиста. На лето ее хватит.

Она все еще подавлена. Через некоторое время тихо произносит:

— Прошу, Кейси, не ставь на мне крест.

Да с какой стати, если я по уши втюрился?

Вообще говоря, какие слова можно подобрать в наше время для описания отношений между девятнадцатилетним юнцом, еще даже не вполне зрелым мужчиной, и сорокавосьмилетней женщиной? В таблоидах мелькают штампы типа «любительница свежатинки» и «карманный мальчик». Но в ту пору этих выражений еще не было, хотя почва для них готовилась заблаговременно. Можно вспомнить и французские романы, в которых немолодые женщины обучают юношей — о-ля-ля! — «искусству любви». Однако ничего французского в наших отношениях, да и в нас самих не наблюдалось. Взращенные Англией, мы использовали только эти морализаторские именования: блудница, распутница. Но в Сьюзен не было ровным счетом ничего от блудницы, а впервые в жизни услышав слово «распутница», она подумала, что это искаженное «распутица».

Сегодня мы свободно обсуждаем коммерческий секс, рекреационный секс. В прежние времена рекреационного секса не было. То есть, может, и был, только назывался по-другому. В то время, в том месте была любовь, был секс, а порой встречалось их сочетание, иногда неуклюжее, иногда гладкое, у кого-то удачное, у кого-то наоборот.

Вот мой разговор с родителями (читай: с матерью), типично английский разговор, в котором абзацы враждебности ужимаются до пары фраз.

— Но мне девятнадцать лет.

— Вот именно — всего девятнадцать.

Каждый из нас оказался у другого вторым: по сути, мы хранили квазицеломудрие. Я прошел инициацию — обычную смесь уговоров, тревог, суеты и оплошностей — с университетской подружкой в конце первого курса; Сьюзен, которая четверть века была замужем и родила двоих детей, не намного опередила меня в этом плане. Оглядываясь назад, можно сказать, что, будь у нас больше опыта, все могло бы сложиться иначе. Но кто из влюбленных станет оглядываться назад? И вообще, что я подразумевал: «больше опыта в сексе» или «больше опыта в любви»?

Впрочем, не буду опережать события.

В тот первый день, когда я в белоснежной форме вышел на корт с ракеткой «Данлоп максплай», в тесном помещении клуба устроили чаепитие. Как я понял, «костюмчики» все еще оценивали меня с точки зрения приемлемости. Проверяли, с учетом всех деталей, на степень принадлежности к среднему классу. Кто-то прошелся насчет длины моих волос, прихваченных головной повязкой. И почти сразу вслед за этим мне задали вопрос о политике.

Метки: критика, новинка, содержание, соо Книги
10:00 24.02.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Последний роман Акунина о Фандорине

8 февраля вышел роман Бориса Акунина «Не прощаюсь» — заключительный в серии об Эрасте Фандорине. Литературный критик Галина Юзефович рассказывает (почти без спойлеров), как в новой книге во время Гражданской войны сошлись герои разных произведений Акунина и кто продолжит дело благородного сыщика.

Когда речь заходит о фандоринском цикле Бориса Акунина, положение критика становится двойственным и даже неловким: все желающие купить и прочесть новый роман сделают это в любом случае, а тотальный страх спойлеров практически исключает возможность осмысленного разговора о собственно тексте. Однако есть набор вещей, которые, с определенными оговорками, согласен узнать наперед даже самый завзятый спойлерофоб — ими и ограничимся.

Во-первых (и это, пожалуй, самое важное), «Не прощаюсь» — ненастоящий детектив. Вернее, в текст романа инкорпорировано целых три детективных интриги: одна совсем крошечная, на страничку, вторая чуть посолиднее и еще одна большая, примерно на треть книги, явно отсылающая читателя к известному сериалу «Адъютант его превосходительства». Но роман писался определенно не ради них: основной предмет Акунина на сей раз — нравы России времен Гражданской войны. Перемещаясь из Самары в Москву, потом в удаленный северный монастырь, а оттуда в Харьков и Таганрог, Эраст Петрович проводит последовательную ревизию «черной» (анархистской), «зеленой» (махновской), «белой», «красной» и даже «коричневой» (цвета дерьма) правд, разрывающих страну на части, и все их находит одинаково негодными и пагубными.

Второе важное свойство «Не прощаюсь» закономерно вытекает из первого: уложить такой объем материала в четыреста с небольшим страниц можно только путем беспощадного уплотнения и сжатия. Как результат, все кусты в романе изобилуют роялями, страстная и долговечная любовь зарождается в сердцах героев подобно удару молнии, без малейшей прелюдии, многообещающие нити самым бессовестным образом обрываются, а яркие персонажи вроде террориста Бориса Савинкова (его Акунин выводит под именем Виктора Саввинова) или знаменитого анархиста Волина (Арон Воля) вынужденно довольствуются всего лишь камео.

Третье свойство романа (говоря об Эрасте Петровиче, трудно не заразиться его привычкой все раскладывать по пунктам) также следует из первого. Оно состоит в том, что, намечая главные сюжетные повороты одним пунктиром, Акунин в то же время не скупится на эпизоды, композиционно избыточные, но важные для общей концепции. Так, экскурсия Фандорина в «зеленую» деревню нужна только затем, чтобы герой познакомился еще с одним срезом общественных настроений. Конечно, читателю, который ожидает какого-никакого экшна и мучительно давится авторской скороговоркой там, где наконец хоть что-то начинает происходить, мириться с этими неспешными интерлюдиями будет непросто. Еще сложнее будет не то что полюбить, но хотя бы научиться уверенно различать героев второго плана, очерченных даже не тремя, а одним небрежным штрихом.

На этом плохие новости заканчиваются и начинаются если не хорошие, то, во всяком случае, сносные. Будучи и в самом деле «последним из романов» (такой несколько несуразный подзаголовок имела некогда акунинская «Коронация»), «Не прощаюсь» явно рассчитан в первую очередь на фанатскую аудиторию и содержит несколько приятных реверансов в ее сторону. Так, нынешняя возлюбленная Эраста Петровича оказывается дочкой той самой Вареньки, которая сохла по Фандорину во времена «Турецкого гамбита». Маса вспоминает о событиях, относящихся к периоду «Алмазной колесницы», «Коронации» и «Черного города», а актер Громов-Невский перемещается в «Не прощаюсь» прямиком из романа «Весь мир театр».

Но главным сюрпризом для читателя станет внезапная материализация на страницах новой книги бывшего контрразведчика, красавца-блондина, футболиста и шахматиста Алексея Романова — героя полузабытого акунинского цикла «Смерть на брудершафт». Романов, призванный олицетворять положительного носителя «красной» правды, изящно перекидывает мостик от фандоринского цикла к «Шпионскому роману», прозрачно намекая, что рыцарственные добродетели Эраста Петровича не угаснут без следа и найдут достойного наследника и преемника в лице принципиального и человечного сотрудника «органов». Таким образом, в конце тоннеля маячит что-то вроде продолжения — хотя и не совсем прямого.

Еще одно удачное решение — включение в текст множества старых фотографий, запечатлевших как реальных исторических персонажей, так и условного Алексея Романова (лица нигде не разглядеть, но видно, что блондин). Складывается впечатление, что Григорий Чхартишвили внимательно прочитал Зебальда и решил взять на вооружение его манеру раздвигать границы повествования за счет псевдодокументального визуального ряда. Образы старой Москвы и лица людей, которым довелось пережить исторические события, описанные в романе, и правда добавляют объема и неожиданной глубины акунинскому тексту — как всегда, несколько механистичному. А магистральная идея романа — нет «хороших» и «плохих» сторон, выбор между ними условен, зато есть хорошие и плохие люди, и персональные симпатии работают куда надежнее абстрактных идеалов — при всей банальности относится к числу тех, что почти не портятся от многократного повторения.

Метки: Акунин, соо Книги, Фандорин
01:54 19.12.2017
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Рассказ о неудачном свидании стал самым популярным материалом The New Yorker. Мужчины и женщины видят эту историю совершенно по-разному

Shutterstock.com

В декабрьском номере журнала The New Yorker опубликовали рассказмолодой писательницы Кристен Рупениан Cat Person («Кошатник»). Он посвящен тому, как флирт по переписке привел к неудачному свиданию и закончился плохим сексом. Рассказ стал одним из самых популярных материалов журнала за весь 2017 год — в том числе потому, что мужчины и женщины воспринимают его совершенно по-разному.

Худшее решение в жизни

«Марго впервые увидела Роберта в среду вечером, в конце осеннего семестра. Она стояла за прилавком в артхаусном кинотеатре в центре города, он подошел и купил большой попкорн и коробку лакричных конфет Red Vines. „Странный выбор, — сказала она. — Не помню, чтобы я когда-либо продавала коробку Red Vines“». Так начинается рассказ Кристен Рупениан «Кошатник», опубликованный The New Yorker в начале декабря.

Главная героиня «Кошатника» — 20-летняя студентка Марго; история написана от третьего лица, но с позиции девушки. О ней известно немногое: героиня живет в общежитии, заводит знакомство по переписке от скуки и, по-видимому, влюбляется. Роберт кажется ей остроумным, слегка старомодным (как потом выясняется, ему 34) и достаточно симпатичным; он пишет, что живет с двумя кошками. Спустя несколько недель Роберт приглашает Марго в кино, но все идет не так, как она представляла. Роберт оказывается молчаливым и скучным, фильм — мрачной драмой о Холокосте, а первый поцелуй — ужасным: «Он набросился на нее и практически влил свой язык ей в глотку. Это был чудовищный поцелуй, шокирующе плохой; Марго не могла поверить, что взрослый человек может так плохо целоваться».

Несмотря на это, они идут в бар; алкоголь оживляет беседу, и Марго начинает винить себя за бесчувственность. Жалость к Роберту, былые фантазии об их романе и три стакана пива приводят ее к мысли заняться с ним сексом; девушка практически напрашивается к мужчине домой (где не оказывается никаких кошек). Уже там она понимает, что это было ошибкой, но не знает, как об этом сказать. «Она не боялась, что он заставит ее делать что-либо против ее воли, но понимала, что требовать остановиться сейчас означало бы выглядеть испорченной и капризной — словно она заказала блюдо в ресторане, а потом передумала и вернула его на кухню». К тому же Марго льстит мысль о том, какой классной она кажется Роберту.

Они занимаются сексом, и Марго называет это «худшим решением в жизни»: происходящее кажется ей механическим и подсмотренным в порно; она ощущает себя использованной резиновой куклой.

После того вечера Марго перестает отвечать ему на сообщения — так как по-прежнему не понимает, как все объяснить; Роберт, очевидно, ни о чем не догадывается. Спустя месяц они сталкиваются в баре; позже, ночью, мужчина закидывает ее сообщениями: «Я не должен этого говорить, но я скучаю по тебе», «Что я сделал не так?», «С тобой был твой парень?», «Ты с ним спишь?», «Ты спишь с ним?», «Ответь мне», «Ответь», «Шлюха».

«Неловко, кошмарно и узнаваемо»

«Кошатника» прочитали больше людей, чем какой-либо другой рассказ, опубликованный в The New Yorker в 2017 году; он также стал одним из самых популярных материалов издания за год. Как объясняет The Atlantic, история про плохой секс на заурядном свидании резонирует с актуальной сейчас общественной дискуссией про мужчин, женщин, власть и согласие. Редактор раздела литературы The New Yorker Дебора Трейсман подтвердила, что журнал специально опубликовал рассказ именно сейчас — когда в обществе идет обсуждение сексуальных домогательств, вызванное обвинениями в адрес голливудского продюсера Харви Вайнштейна.

Хотя в рассказе не идет речь о насилии, автор «Кошатника» Кристен Рупениан считает, что в этой истории все не так однозначно. С одной стороны, Роберт знает, что Марго пьяна (и угощает ее пивом, хотя ей нет 21 года); с другой — Марго сама соглашается на секс, чтобы не показаться бестактной, и не видит возможности просто сказать «нет». «В итоге она удивляется, почему воспоминания о случившемся вызывают у нее чувство страха и отвращения. Она винит себя за то, что слишком остро реагирует, ведь Роберт не сделал ничего плохого», — говорит Рупениан.

Блогер и автор Huffington Post Фэрра Александер назвала эту историю «дикой, неловкой, кошмарной и узнаваемой». Женщины стали делитьсяпохожим опытом на сайте Reddit, описывая ситуации, в которых они не смогли сказать «нет», а их желаниями не интересовались. «У меня было с десяток случаев, когда мужчины устраивали шоу в духе дерьмового порно вместо того, чтобы спросить, чего мне на самом деле хочется», — написала одна из них.

Под впечатлением от «Кошатника» автор феминистской эротической прозы Элла Доусон написала эссе «Плохой секс — или секс, которого мы не хотим, но все равно им занимаемся». Она поясняет, что «плохой секс» — это не изнасилование, потому что никто никого не заставляет. На такой секс, пишет Доусон, женщин толкает их воспитание: на него проще согласиться, чем сказать «нет» и выглядеть грубой и эгоистичной. Единственный выход, считает Доусон — сексуальное образование: «Не надо учить детей не заниматься сексом до свадьбы. Надо учить их не заниматься сексом, пока оба по-настоящему его не захотят».

Вторая сторона

Как пишет The Economist, вирусный успех «Кошатника» связан и с тем, что рассказ оказался чем-то вроде «гендерного теста Роршаха». Женщины, как правило, воспринимают рассказ как историю о девушке, чья молодость, неопытность, жалость и опьянение завели ее в безвыходную ситуацию. Однако мужчины, как утверждает издание, видят расстановку сил в этой истории иначе: многие называют героя рассказа обманутым тюфяком, а героиню — ответственной за случившееся. «Почему женщина считает, что мужчины должны быть ясновидящими и знать, о чем она думает и чего хочет? Возможно, все сложилось бы совершенно иначе, если бы она была с ним более открытой и честной», — написал один из пользователей Твиттера.

На сайте «Би-би-си» опубликовали сатирический рассказ «Кошатник: о чем (вероятно) думал Роберт». Кто его автор, неизвестно. В нем вся история рассказана с позиции мужчины — 34-летнего «порядочного налогоплательщика с приличной работой», у которого давно не было отношений. Роберт в этой версии неуверен в себе, постоянно переживает о том, какое впечатление производит — и даже придумывает историю про двух кошек, потому что «женщинам они нравятся» (хотя на самом деле Роберт любит собак). Герой старается быть деликатным, обаятельным и остроумным, переживает о чувствах Марго и уверен, что секс ей понравился: «Он решил исполнить свою обязанность и сначала доставить удовольствие ей — ведь он не был каким-нибудь эгоистичным шовинистом. Он знал, что ему удалось: это было заметно по стонам, которых она не могла сдержать». Даже то, что девушка решила не оставаться у него дома на ночь, Роберт трактует по-своему: по его предположению, Марго не хочет, чтобы он видел ее без макияжа с утра. В финале он не может совладать со своими чувствами и оскорбляет девушку, хотя понимает, что это плохо.

Издание The Cut попросило мужчин поделиться реальными историями похожими на ту, что случилась с Робертом. По признанию большинства, они не раз думали, что все идет хорошо — а оказывалось, что нет. Мужчины отмечали, что рассказ демонстрирует, насколько неочевидным может быть согласие (или его отсутствие) на секс — а также как часто мы принимаем желаемое за действительное. Некоторые говорили, что оказывались и в роли Марго: «Были случаи, когда мне приходилось заняться с женщиной сексом, потому что я не хотел ее разочаровывать. <…> Но, как правило, в такой ситуации я просто переставал проявлять интерес и все как-то само рассасывалось».

* * *

«Кошатник» — первая публикация Кристен Рупениан в The New Yorker. Как пишет The New York Times, она занимается сочинением пять лет, закончила сборник рассказов, а сейчас работает над романом. В твиттере Рупениан (до публикации «Кошатника» у нее было 200 фолловеров, сейчас — в 35 раз больше) дискуссии вокруг рассказа посвящен лишь один твит: писательница признается, что не знает, как ее оценивать, и сейчас ей необходимо «прогуляться по снегу и обнять свою собаку».

  • Ольга Страховская

Метки: рассказ, соо Книги, журнал The New Yorker
20:55 11.11.2017
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Пять книг в жанре нон-фикшн — о литературе, искусстве, истории и науке

Литературный критик нашей редакции рассказывает о пяти книжных новинках в жанре нон-фикшн: сборнике искусствоведческих эссе Джулиана Барнса «Открой глаза»; книге британского журналиста и историка Нила Ашерсона «Черное море: Колыбель варварства и цивилизации»; книге Тима Скоренко «Изобретено в России», исследовании о том, как писать бестселлеры «Код бестселлера» и книге британского историка-арабиста Юджина Рогана «Падение Османской империи».

Джулиан Барнс. Открой глаза. СПб: Азбука-Аттикус, 2017

(Перевод В. Сонькина, М. Сарабьяновой, А. Савиных, И. Мокина, М. Давыдовой, Д. Горяниной, А. Борисенко, В. Бабкова)

Предмет: Искусство

Про что: Сборник искусствоведческих эссе Джулиана Барнса — это своего рода опыт медленного зрения (по аналогии с медленным чтением). Долго, едва ли не до рези в глазах, он вглядывается в известные (или не очень) живописные полотна, ищет им объяснение в биографиях их создателей и каких-то иных сопутствующих обстоятельствах, пытается локализовать фигуру художника на некой ментальной карте, а после нанести на нее и прилегающие окрестности.

Первое и самое большое эссе, посвященное картине Жерико «Плот «Медузы»», изначально входило в роман «История мира в 10 ½ главах», а остальные писались отдельно — иногда в виде отклика на какое-то событие (так, эссе о Мане возникло в результате посещения большой ретроспективы художника), а иногда просто так, без повода. Преимущественно Барнс говорит о французских мастерах XIX и начала ХХ веков (Курбе, Делакруа, Мане, Боннар) — очевидно, как в силу персональных предпочтений, так и потому, что именно во Франции искусство находилось на переднем крае политической и философской мысли, а публичное признание художника всегда означало и торжество его идей (идеи интересуют писателя не меньше техники мазка или композиции). Впрочем, есть в книге эссе о Люсьене Фрейде и еще одно, о друге самого Барнса Гордоне Говарде Ходжкине, которого автор называет «художником для писателей» — настолько его творчество располагает к осмыслению и интерпретациям.

Барнса интересно читать всегда, о чем бы он ни писал. Удивительная способность развернуть привычный объект таким образом, чтобы выявить в нем новые грани, объем, а иногда и зловещую глубину, по-прежнему при нем — наблюдать, как Барнс исследует семантику черного цвета у Мане или рассуждает о возможных трактовках знаменитой картины Валоттона «Ложь» (кто из двух героев, нежно обнявшихся на диване, лжет, а кто выступает в роли одураченного?) жгуче интересно. Однако главная ценность сборника «Открой глаза», пожалуй, все же в другом — он подает в высшей степени вдохновляющий пример того, как вообще можно думать об искусстве, как в натянутом на подрамник холсте с небольшим количеством краски различать бездну смыслов, оттенков и нюансов. Коротко говоря, не просто набор эссе о живописи, но выдающийся практикум и эффективный душевный тренажер для дальнейшей самостоятельной работы.

Цитата: «Курбе — великий художник, но также и серьезный пиар-проект. Он — пионер в области продвижения личного бренда: торговал фотографиями своих картин ради рекламы, выпускал пресс-релизы, когда случалось продать работу задорого, а еще придумал первый постоянный выставочный центр, посвященный единственному художнику — ему самому. Во время Франко-прусской войны он даже добился, чтобы в честь него назвали пушку, после чего написал газетному рисовальщику, сообщил подробности маршрута перемещений «Le Courbet» и попросил «осветить в одной из газет по своему выбору».

Нил Ашерсон. Черное море: Колыбель варварства и цивилизации. М.: АСТ, CORPUS, 2017. Перевод В. Бабицкой

Предмет: История

Про что: У британского журналиста Нила Ашерсона с Черным морем собственные счеты. В 1922 году его отец, юный белогвардейский поручик, был в числе разбитых деникинцев, эвакуировавшихся из Новороссийска прямиком в новую неведомую жизнь. А семьюдесятью годами позже уже сам Ашерсон едва не угодил в большую историю, оказавшись в августе 1991-го в непосредственной близости от мыса Форос, где томился низложенный в результате путча Горбачев. Из пересечения двух этих обстоятельств возник интерес автора к черноморскому региону, результатом которого в 1995 году и стала эта книга (к нынешнему русскому изданию она обзавелась предисловием, посвященным преимущественно присоединению Крыма в 2014 году).

Серьезный аппарат (хронологическая таблица, пять страниц избранной библиографии, именной указатель) наводят на мысли о некотором академизме, но на самом деле «Черное море» Ашерсона — не настоящее исследование, но очень длинное (четыреста с лишним страниц) эссе, афористичное, вдохновенное и неоднородное. Главная идея книги, косвенным образом вынесенная в заглавие, сводится к тому, что именно на берегах Черного моря цивилизация в лице древних греков впервые вступила в коммуникацию с варварством, воплощенным в кочевниках-скифах, и с тех пор эта дихотомия остается для Причерноморья определяющей. Всю последующую его историю можно рассматривать как диалектическое единство и борьбу двух начал — космоса и хаоса, культуры и дикости.

Отталкиваясь от этого образа, то уходя от него на изрядное расстояние, то снова возвращаясь, Ашерсон рассказывает не столько историю региона, сколько множество взаимосвязанных сюжетов. Начиная с истории о средневековом готском княжестве в крымских горах, переходит к планам Третьего Рейха заселить древний «Готланд» выходцами из немецкоязычного Тироля (Севастополь предполагалось переименовать в Теодорихсхаффен, а Симферополь — в Готенберг), а оттуда — к судьбе караимов, странных крымских иудеев. Взявшись, вроде бы, описывать деятельность одесских градостроителей-иностранцев, Ашерсон внезапно погружается в личные воспоминания, связанные с Одессой, а после по сложной кривой выруливает к южной ссылке Пушкина и судьбам польских ссыльных в Причерноморье.

Сколько ни прикладывай друг к другу фрагменты, единая картинка времени и пространства на основании книги Нила Ашерсона при всем желании не складывается — и, если честно, уровень образования посредством чтения «Черного моря» повысить тоже едва ли удастся. Однако нельзя не признать, что следовать за прихотливыми изгибами авторской мысли, неизменно удерживая при этом в поле зрения огромный массив соленой черноморской воды, удовольствие вполне самодостаточное — даже без сухого познавательного осадка.

Цитата: «Исторически Крым делится на три зоны: разум, тело и душу».

Тим Скоренко. Изобретено в России. М.: Альпина нон-фикшн, 2017

Предмет: История науки

Про что: От книги с таким названием невольно ждешь меланхоличного перечисления великих российских изобретений, вероломно «украденных» у нас и присвоенных коварными иноземцами. Но нет, популярная сегодня идея об исконно русском происхождении слонов и вообще всего хорошего научному журналисту, финалисту премии «Просветитель» Тиму Скоренко принципиально не близка. Автор убежден, что поводов для гордости у нас и так предостаточно, поэтому приписывать себе чужие заслуги — будь то паровоз, лампочка или радио — нет никаких оснований.

В самом деле, зачем нам какой-то паровоз, когда среди наших достижений величайшее изобретение мирового кораблестроения — ледокол, который, к тому же, восходит к другому, куда более раннему и тоже исконно русскому типу судна — средневековому поморскому кочу, сконструированному таким образом, чтобы легко и без повреждений в случае чего «выпрыгивать» на лед. Зачем нам чужая лампочка, если «русские горки» (те самые, которые у нас в стране скромно именуют «американскими») действительно русские — правда, в оригинале они были ледяными и катались по ним на санях (дамы сидя, кавалеры галантно стоя на запятках). И кому сдалось это радио, если электрический трамвай был впервые изобретен в России, и хотя косность отечественных властей не позволила его внедрить, сам факт нашего первопроходчества бесспорен.

Кстати, тема неэффективности российского государства, на протяжении многих веков чинившего всевозможные препятствия российскому же изобретательскому гению, — одна из важнейших в книге. Она служит контрапунктом щедро разлитой по страницам национальной научно-технической гордости и выполняет функцию неприятной, но необходимой ложки дегтя в полной — только что не с горкой — бочке меда.

Цитата: «В середине 1790-х годов стареющая и располневшая Екатерина II поручила Кулибину разработать удобный лифт для передвижения между этажами Зимнего дворца. Она непременно хотела лифт-кресло, и перед Кулибиным встала интересная техническая задача. К подобному лифту, открытому сверху, нельзя было прицепить лебедку, а если «подхватывать» кресло лебедкой снизу, она бы доставила неудобство пассажиру. Кулибин решил вопрос остроумно: основание кресла крепилось к длинной оси-винту и двигалось по нему подобно гайке. Екатерина садилась на свой передвижной трон, слуга крутил рукоять, вращение передавалось на ось, и та поднимала кресло на галерею второго этажа».

Джоди Арчерс, Мэтью Л. Джокерс. Код бестселлера. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2017. Перевод Т. Самсоновой

Предмет: Литература

Про что: Американский книжный рынок (где, в отличие от российского, крутятся довольно значительные деньги) вот уже много лет озабочен поиском философского камня — рецепта идеального убойного бестселлера. Книга бывшего редактора-рецензента издательства Penguin Джоди Арчерс и специалиста в области искусственного интеллекта, университетского преподавателя Мэтью Джокерса — очередной заход на цель: их алхимическое ноу-хау сводится к так называемому «машинному чтению», способному выявить некоторые не видимые обычным глазом закономерности.

Прогнав через компьютер двадцать тысяч романов (как бестселлеров, так и нет) и проанализировав их по пятистам с небольшим параметрам, авторы пришли к некоторым занятным выводам. Во-первых, оказалось, что компьютер с достаточно хорошей точностью способен отличить бестселлер от небестселлера (промахи были, но немного). Во-вторых, выяснилось, что реалистические произведения продаются лучше фантастики. В-третьих, оптимально, если в книге присутствует одна доминирующая тема, а остальные выступают у нее на подтанцовках (так, у Джона Гришема главная тема — юриспруденция, но она уравновешивается «личными отношениями», «свободным временем» и тому подобным гарниром). В-четвертых, тема секса продается из рук вон плохо. В-пятых, очень выигрышная стратегия — писать о работе и вообще о том, в чем хорошо разбираешься.

Список можно продолжить, и некоторые наблюдения в самом деле интуитивно кажутся достоверными, однако главный недостаток книги Арчерс и Джокерса (как, впрочем, и всех других книг на эту тему) в том, что она недурно описывает прежние феномены, но мало что сообщает о будущем. Предложенный авторами рецепт бестселлера выглядит крайне неубедительно и противоречиво, а возможность его реализации представляется, мягко говоря, сомнительной. Словом, если вы в самом деле надеетесь, что «Код бестселлера» сделает вас успешным романистом, то этой надежде, пожалуй, сбыться не суждено. Если же вам интересны некоторые возможности искусственного интеллекта применительно к анализу литературного текста, то «Код бестселлера» предложит вам немало любопытных сюжетов, умозаключений, казусов и анекдотов из этой области.

Цитата: «Возможно, существуют читатели-привереды, которые выбирают только любовные романы про оборотней с экстрасенсорными способностями (да, такая категория в «Каталоге стандартов и обмена информацией в книжном деле» тоже есть). Но с тем же успехом можно предположить, что есть люди, которые читают любовные романы ради определенного переживания, вызванного широкой направленностью книги (тема любви), а не какой-то узкой темой (например, вестерном). Какая разница, кто главный герой — вампир или ветеринар? Главное, чтобы он был прекрасен телом и душой».

Юджин Роган. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920 гг. М.: Альпина Нон-фикшн, 2017. Перевод И. Евстигнеевой

Предмет: История

Про что: Книга американца Юджина Рогана из тех, которые в буквальном смысле открывают читателю новый мир. «Падение Османской империи» показывает, насколько средний западный читатель (и русский читатель в том числе) не представляет, что творилось на восточной окраине Европы всего-то сто лет назад. Собственно, неслучайно книга Рогана начинается с говорящей метафоры: автор отправляется к мемориалу британских солдат, погибших во время высадки в Галлиполи, чтобы почтить память своего двоюродного деда, и неподалеку обнаруживает аналогичный памятник, только воздвигнутый в честь погибших здесь турок. Автор поражен тем, что потери османов в галлиполийской битве, оказывается, были неизмеримо больше, чем у англичан, но нам об этом почти ничего не известно…

Местами «Падение Османской империи» читается как фэнтези. Истории про несостоявшуюся попытку джихада, про взлет и падение исламизма, про изнуряющую битву за Дарданеллы и триумф турецкого оружия в Галлиполи (битву эту, по сути дела, едва ли не в одни руки выиграл молодой военачальник Мустафа Кемаль-бей, будущий основатель современного турецкого государства Ататюрк), про величественную и трагичную осаду Эль-Кута, про ужасы и блеск Арабского восстания выглядят настолько фантастично, что их сложно уложить в голове и связать с нашей привычной картиной новейшей истории. Более того, даже те события, о которых, как нам кажется, мы кое-что знаем (вроде геноцида армян), предстают в изложении Рогана совершенно иными — куда более объемными, драматичными и масштабными.

С одной стороны, «Падение Османской империи» — это образцовый исторический нон-фикшн, сочетающий в себе достоверность в деталях со способностью переплавить сотни разрозненных событий в большое и цельное эпическое полотно. С другой — это поразительный читательский опыт, лишний раз показывающий разобщенность контекстов у представителей разных традиций и культур, и призрачную зыбкость наших представлений о «глобальном» мире с единой повесткой.

Цитата: «Когда над Эль-Кутом забрезжил рассвет и наступило рождественское утро, британцы увидели сотни убитых и раненых османских солдат: их тела покрывали всю территорию между траншеями противников. Многие британские солдаты пытались помочь раненым туркам, однако были вынуждены отказаться от этого из-за непрекращающегося пулеметного огня с османской стороны. В конце концов они ограничились тем, что бросали раненым хлеб и бутылки с водой, и были вынуждены слушать их стоны, пока неумолимая смерть не установила тишину на поле кровавой битвы».

Метки: критика, новинки, соо Книги
13:16 27.07.2017
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

15 лучших авторов детективов

15. Дэн Браун

дэн браун

  • Год рождения: 1964;
  • Популярные романы: «Код да Винчи», «Ангелы и демоны»;
  • Чем интересен: в книге «Ангелы и демоны» говорится, что Рафаэль был изначально похоронен в Урбино, а не в Риме. Хотя это всего лишь фантазия писателя, из-за популярности романа, в Пантеоне (где погребен Рафаэль) пришлось установить табличку с объяснением, что прах художника здесь был всегда, а Браун может идти куда подальше.

Дэн Браун пишет не много, но успешно: о нашумевшем романе «Код да Винчи» слышали все. Всего писатель издал 6 романов, 3 из которых экранизированы («Инферно» выходит в этом году). Для его книг характерны теории заговоров, массоны, иллюминаты и прочие таинственности. При этом Дэн Браун не всегда исторически точен и может приводить факты, которые не соответствуют действительности.

Самое забавное, что некоторые его фанаты забывают, что читают художественное произведение и, столкнувшись с несоответствием между очередным творением писателя и светским источниками, спешат увидеть в этом некий заговор из серии «власти скрывают».


14 место. Стиг Ларссон

стиг ларссон

  • Годы жизни: 1954 — 2004;
  • Популярные романы: трилогия «Миллениум»;
  • Популярный персонаж: Микаэл Блумквист;
  • Чем интересен: на фото выше представлено письмо 1972 года, в котором «знатоки» из Стокгольмского журналистского колледжа объясняют Ларссону, что он недостаточно хорош и журналиста из него не выйдет.

За свою жизнь Стиг смог доказать, что «знатокам» доверять на стоит — он не только стал отличным журналистом, но и довольно хорошим писателем. Правда, кроме упомянутой трилогии из-за ранней смерти от инфаркта Ларссон больше ничего написать не успел. Увы, эту трагедию сложно назвать случайной — знакомые писателя говорят о том, что он выкуривал около 60 сигарет в день. А ведь Минздрав предупреждал…

Трилогия «Миллениум» была издана уже после смерти Ларссона. В 2009 вышла шведская экранизация всех 3 романов, а в 2011 появилась более известная голливудская версия одной из них: «Девушка с татуировкой дракона».


13 место. Рэймонд Чандлер

  • Philip_MarlouГоды жизни: 1884 — 1959;
  • Популярный персонаж: Филип Марлоу;
  • Чем интересен: Чандлер стал вторым после Хэммета (см. 6 место), кто
    продолжил писать в жанре, который позднее киношники назвали нуар. Главный герой Чандлера, Филип Марлоу, в одинаковой мере проявляет как честность, так и цинизм. Что выливается в комичной хамоватой прямолинейности по отношению к другим: вероятно, в свое время он воспринимался таким себе доктором Хаусом. Чандлер написал всего восемь детективов, но все они могут похвастаться высоким качеством слога, невероятно закрученными сюжетами и несчетными количествами персонажей, так что во второстепенных героях легко запутаться.
    Часть историй уже получили отражение в кино. Например, «Глубокий сон»: классический фильм в стиле нуар.

Рэймонд Чандлер


12 место. Дэшил Хэммет

  • хэмметГоды жизни: 1894 — 1961;
  • Популярный роман: «Мальтийский сокол» (позднее экранизирован);
  • Чем интересен: именно Хэммет создал «крутой», брутальный детектив. В ХХ веке эксцентричный аристократизм Холмса и вычурность Пуаро были неуместны. Теперь мир знал о существовании гангстеров, наркоторговцев и проституток — нужны были герои, которые могли бы распутывать сложные преступления в темных грязных переулках, а не при свете настольной лампы в старинной библиотеке.

Герои нового жанра полагались не только и не столько на острый ум, но и на револьвер — детективные романы стали более остросюжетными, а убийства графов и баронов с помощью отравленной клубники со сливками канули в лету.


11 место. Уильям Уилки Коллинз

  • William_KollinzГоды жизни: 1824 — 1889;
  • Популярные книги: «Лунный камень», «Женщина в белом»;
  • Чем интересен: Коллинз любит в свои логические, последовательные
    детективы вставлять романтические моменты. Кроме того, его фирменной «фишкой» стало повествование от имени различных персонажей. Внимателен к тонкостям психологии своих героев. Был в опиумной зависимости.

Поскольку хороших детективов написал не так и много (ведь жил не только детективами, но также новеллами, рассказами и опиумом), то занимает в нашем рейтинге только 12 место.


10 место. Джон Гришэм

Джон Гришем

  • Год рождения: 1955;
  • Популярные романы: «Фирма», «Дело о пеликанах», «Клиент».

Джон Гришэм был обычным юристом, который пытался в 80-х свести концы с концами. Дела шли не слишком хорошо — клиентов было мало. Однажды, находясь в здании суда, Джон услышал о деле отца 12-летней девочки, который убил насильников своей дочери. Из любопытства юрист остался на судебном заседании, которое вдохновило его на написание первой книги «Пора убивать». Книга вышла маленьким тиражом, но тем не менее это было начало.

Поскольку времени у адвоката было достаточно, он взялся за вторую книгу — «Фирма». Неожиданно для всех, она стала бестселлером — в 1991 году было напечатано 1,5 миллионов ее экземпляров.

Гришэм закончил свою карьеру юриста и сосредоточился на написании детективов. В настоящее время трудится над серией подростковых детективов, где в качестве главного героя выступает Теодор Бун. Тираж всех книг Гришэма — около 300 млн экземпляров, что является весьма солидным показателем.


9 место. Ян Флеминг

ян флеминг

  • Годы жизни: 1906 — 1964;
  • Популярный персонаж: Джеймс Бонд.

Английский писатель Ян Флеминг подарил миру агента 007 Джеймса Бонда, который с присущим ему аристократизмом выходит победителем из любой передряги. Всего Ян написал 12 романов о Бонде, а также 2 сборника рассказов, посвященных этому герою. Тем не менее фильмов на основании этих книг снято уже в 2 раза больше — на сегодняшний день 25.

И пожалуй единственное, что может смутить проницательного читателя, так это отсутствие в его книгах детективных сюжетов. Бондиана — приключенческий триллер, шпионский боевик, но детектив?.. Впрочем, поклонники жанра уверяют, что в романах Флеминга целое сплетение политических интриг, так что их можно рассматривать в качестве представителей некоего политического детектива.


8 место. Эрл Стэнли Гарднер

  • Эрл Стенли ГарднерГоды жизни: 1889 — 1970;
  • Популярный персонаж: Перри Мейсон;
  • Чем интересен: уж очень много писал об адвокате Мейсоне, который не только пытается отмазывать клиентов, но и занимается поиском истины, расследуя дела. Учитывая специфику его работы, все точки над «i» расставляются прямо в зале суда. В свободное время от написания книг об адвокате, Гарднер стебался над Рексом Стаутом с помощью книг о Дональде Лэме — гарднеровской пародии на Ниро Вульфа. Что примечательно, любил заниматься всякими общественно-полезными делами, привлекать внимание общественности к наскальным рисункам и дружить с ЮНЕСКО.


7 место. Борис Акунин

  • Год рождения: 1956;
  • Настоящее имя: Григорий Шалвович Чхартишвили;
  • Популярный персонаж: Эраст Петрович Фандорин;
  • Чем интересен: критиковать Акунина легко. Но, в отличие от многих других современных отечественных писателей, русский грузин, рожденный в СССР, сумел написать несколько добротных детективов, которые читать можно и читать приятно.Boris_Akunin

В суровые 90-е издательства дружно открестились от историй о Фандорине, но вот в начале нулевых детективы в духе романтики Конан Дойла пошли на «Ура!». Что подтверждает несколько успешных экранизаций, которые, как ни странно, тоже можно назвать удачными — что не часто случается с современным российским кино.

На сегодняшний день стало популярным традиционно заявлять, что Акунин уже не тот. Но не будем спешить — время покажет.


6 место. Джеймс Хейдли Чейз

  • Джеймс Хедли ЧейзГоды жизни: 1906 — 1985;
  • Хороший роман: «Нет орхидей для мисс Блэндиш»;
  • Чем интересен: прославился на просторах Советов Чейз отчасти случайно. Во время перестройки железный занавес стал неуклонно падать, и в СССР устремился обильный поток зарубежной литературы. Одной из волн этого прилива на полки советских
    читателей вынесло книги Чейза. Поскольку конкурировать ему было особо не с кем, популярность детективные истории Чейза набирали быстрее, чем идеи социализма на Кубе.

Не секрет, что мое субъективное отношение к Чейзу побудило отправить этого писателя на задворки нашего рейтинга детективных авторов — как по мне, его романы довольно однотипны. Но почитатели Джеймса вступились за своего любимца и волей не волей мне пришлось застеклить разбитые окна и поднять Хейдли на 6 место. Хотя по голосованию он заслуживает лучшего. Но не будем спешить — может, это кто-то из его внуков «накручивает» голосование? Более логичного объяснения я не вижу.

В свое время Рижская киностудия создала довольно сносную экранизацию его романа «Весь мир в кармане».


5 место. Рекс Стаут

  • стаутГоды жизни: 1886 — 1975 (88 лет);
  • Созданный популярный персонаж: Ниро Вульф;
  • Интересный факт: в 2001 году вышел детективный сериал «Тайны Ниро Вульфа».
    Хотя «Ниро Вульф» был хорош, но спустя 2 сезона сериал закрыли. Канал сменил направленность и решил показывать всякий хлам для аутистов, целыми днями транслируя реалити-шоу. Есть и российский сериал о Ниро Вульфе, который начали снимать в тоже время — да простят меня его почитатели, но выглядит он довольно посредственно и дешево.

Неро Вульф

  • Чем интересен: оригинален, создал забавного эксцентричного персонажа, который раскрывает преступления, не выходя из дома — всю «черную» работу делает его помощник Гудвин и в некоторых случаях пара других детективов. Тщательно продумывает своих персонажей и умеет создавать качественные сюжеты.

    4 место. Жорж Сименон

    • simenon_10Годы жизни: 1903 — 1989;
    • Популярный персонаж: комиссар Мегрэ;
    • Чем интересен: Сименон писал быстро, много, но вкусно. Главный герой большинства его историй, комиссар Мегрэ, был, пожалуй, одним из самых положительных персонажей детективного жанра: примерный семьянин, справедливый и честный, пользуется уважением не только коллег, но даже криминальных элементов. MAIGRETЗвучит парадоксально, но при этом со многими персонажами преступного мира Мегрэ знаком лично. В некоторых ситуациях комиссар приходит им на выручку, но бывает и сам нуждается в помощи нарушителей закона. К слову, многие преступники Сименона также вызывают искреннее сочувствие: здесь тебе и безвыходная ситуация, и какой-то вероломный поступок жертвы, за который его вообще четвертовать надо.

3 место. Эдгар Аллан По

  • Эдгар Алан ПоГоды жизни: 1809 — 1849 (40 лет);
  • Популярный персонаж: Дюпен;
  • Интересный факт: была там любопытная история с тайным поклонником Эдгара По — гугл в помощь;
  • Чем интересен: по-сути, стал основателем такого литературного жанра,
    как детективный роман. Его истории не являются эталоном детектива, но именно Аллан стал первопроходцем, который впервые взобрался на детективную вершину. За эти заслуги мы и отдаем Эдгару почетное место ближе к верхушке нашего ТОПа.

2 место. Агата Кристи

  • Agata_KristiГоды жизни: 1890 — 1976 (86 лет);
  • Популярные персонажи: Эркюль Пуаро и мисс Марпл;
  • Интересный факт: с подачи Агаты Кристи было создано «10 заповедей детективного романа», которых придерживаются классики жанра до сих пор;
  • Чем интересна: среди авторов детективов немного женщин, тем более —
    столь успешных. Роман «Десять негритят», вероятно, знаком всем. Сложно найти книгу о Пуаро, которая не была бы экранизирована до нашего времени. Эркюля Пуаро в большинстве фильмов блистательно играет Дэвид Суше. Не обошлось и без детективного сериала по теме — отзывы также весьма хвалебные.

Эркюль Пуаро


1 место. Артур Конан Дойл

  • 450px-Sherlock_HolmsГоды жизни: 1859—1930;
  • Популярный персонаж: Шерлок Холмс;
  • Чем интересен: здесь никакой интриги быть не может.
    Как бы не хотел я подвинуть сэра Артура с трона короля детективов, его популярность и первенство в этом жанре пока бесспорно. Никакой другой литературный персонаж детектива не является столь узнаваемым во всем мире, как Холмс. Ничьи романы не имели стольких вариантов экранизаций, которые пользуются успехом у зрителей до сих пор.Artur-Doil

Любопытно, что Конан Дойл развил то, что создал Эдгар По — сюжеты Артура стали более сложными. Но это не мешало ему (как и его персонажу, Холмсу), испытывать неприязнь к основателю жанра, Эдгару. И хотя, по сути, Конан Дойл был на этом поприще вторым, но он первым смог сделать детективы популярными среди широких масс.

Метки: фото, детективы, авторы, соо Книги
Мы — это то, что мы публикуем
Загружайте фото, видео, комментируйте.
Находите друзей и делитесь своими эмоциями.
Присоединяйтесь
RSS Ирина Кравец
Войти