Мне подарили

12:33 24.10.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Убийство в престижной школе, преступления на фоне распада Европы и шведский Фандорин из XVIII века Три детектива, от которых невозможно оторваться

Литературный обозреватель. Галина Юзефович рассказывает о трех новых чрезвычайно увлекательных романах. Один — «1793» шведского писателя Никласа Натт-о-Дага — детектив в чистом виде; другие два — «Осень Европы» англичанина Дэйва Хатчинсона и «Тайное место» ирландки Таны Френч — книги на стыке разных жанров, но с неизменной детективной интригой.

.Формально роман англичанина Дэйва Хатчинсона проходит по ведомству научной фантастики, однако куда справедливее и логичнее было бы поместить его в нишу шпионского детектива. За принадлежность к фантастическому жанру в нем отвечает главным образом антураж будущего (впрочем, не слишком отдаленного — как хронологически, так и содержательно), за принадлежность к шпионскому жанру — почти все остальное.

К середине XXI века Европа вновь заросла границами и кордонами, распавшись на множество самостоятельных «политий» — карликовых держав размером от одного квартала до нескольких областей. Разнообразие их настолько велико, что на территории бывшей Германии одно время существует даже микрореспублика поклонников Гюнтера Грасса — Грассхейм. За беспрепятственную циркуляцию нелегальных и полулегальных грузов (а также — по крайней мере на словах — за возрождение духа старого доброго Шенгена) в этом раздробленном мире отвечает секретная неправительственная организация Les Coureurs de Bois — «Лесные курьеры», причудливый гибрид транснациональной спецслужбы и международного преступного синдиката.

Поначалу Руди — молодой шеф-повар в краковском ресторане — относится к сотрудничеству с «Курьерами» как к необременительному фрилансу: эстонский паспорт и знание иностранных языков делают Руди неплохим связным, а сам он взамен получает возможность посмотреть мир и немного денег. Однако постепенно задания, которые ему поручают, становятся все более и более опасными, а потом одно за другим происходят три события, радикально меняющие увлекательную, но, в общем, безмятежную жизнь героя.

Сначала ему приходится доставить через границу подозрительно горячий чемодан, затем он находит в шкафчике привокзальной камеры хранения отрезанную голову своего коллеги, а в довершение всего родной отец Руди, рейнджер в эстонском национальном парке, решает объявить заповедник независимым государством и отнять у Таллинского правительства право распоряжаться его немаленьким бюджетом. С этого момента действие ускоряется и консолидируется, аккуратно вбирая в себя все хаотично разбросанные прежде сюжетные ниточки, и галопом устремляется к парадоксальному финалу, за которым, впрочем, отчетливо маячит многообещающий сиквел.

В деле конструирования сюжета Хатчинсон умело следует за Джоном Ле Карре, не забывая показывать читателю мир международного шпионажа то как царство рутины и скуки, то как пространство гибельного риска, то как область, принципиально недоступную для этики, обязательств или, скажем, доверия. Однако главным в «Осени Европы» является не столько сюжет (ладный и энергичный), сколько мир будущего, в котором этот сюжет локализован.

Никакой тотальной диджитализации, никакого биохакинга, уж не говоря об освоении космоса или межпланетных перелетах. Да, некоторые технические новшества имеются, но решительно ничего революционного. Апокалипсиса, впрочем, тоже не наблюдается — ни ядерного, ни экологического. Вместо всех этих зрелищных вариантов Хатчинсон предлагает нам версию будущего, в которую поверить исключительно легко — более того, единожды в нее поверив, трудно представить себе разумную альтернативу.

Европа вновь, после краткого и романтического единения, рассыпается на мельчайшие фракции, нищает, вязнет в измельчавшей бюрократии и погружается в неспешный уютный упадок (читая «Осень Европы» сложно не вспомнить «Карту и территорию» Мишеля Уэльбека, также прочившего родному континенту не быструю и яркую гибель, но размеренное увядание). Вынесенная в заглавие осень в самом деле оказывается осенью, меланхоличной и живописной. И, пожалуй, именно желание подольше задержаться в этом странном, по-своему обаятельном и очень продуманном мире — а вовсе не только стремление узнать, что же случилось с Руди, его друзьями и врагами в дальнейшем, — заставляет читателя нетерпеливо ждать продолжений. Благо на английском они уже доступны: в романе «Полночь Европы» действие разворачивается в том же хронотопе, но с другими героями, в «Зиме Европы» Хатчинсон вновь возвращается к истории «Курьеров», а завершающая часть тетралогии «Заря Европы», над которой писатель работает в настоящий момент, обещает свести обе сюжетные линии воедино.

.

Метки: критика, новинки, анонс, соо Книги
13:35 30.09.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Мэри Бирд. Женщины и власть: Манифест.

.

В России кембриджского профессора Мэри Бирд знают как автора замечательной книги «SPQR» и ведущую передачи о Древнем Риме на телеканале Discovery. На родине же, в Англии, Бирд известна в первую очередь как яркий, едва ли не скандальный публицист и гражданская активистка. Нынешняя маленькая книжка, в которую вошли две публичные лекции, переработанные в эссе, — порождение именно этой, второй, ее ипостаси.

Полностью исключить свой антиковедческий опыт Бирд не может, поэтому открывает книгу эпизод из гомеровской «Одиссеи». Пенелопа пытается критиковать певца, исполняющего на пиру слишком грустную песню, но Телемах решительно затыкает ей рот, настоятельно рекомендуя матери вернуться в свои покои, к более подобающим женщине занятиям. По мнению автора, эта сцена исчерпывающе иллюстрирует многовековую мужскую монополию на публичное высказывание, которое в свою очередь лежит в основе всякой власти в сегодняшнем мире. Со времен античности право на публичную речь признается за женщиной только в двух случаях: если она говорит с позиции жертвы (как, например, изнасилованная развратным царевичем Тарквинием римлянка Лукреция) или когда она выступает от лица женщин в целом (как Лисистрата из одноименной комедии Аристофана, от имени всех афинянок требующая прекращения войны).

Как результат, по мнению Мэри Бирд, любая женщина, претендующая на нечто большее — на право представлять все человечество, свою страну или хотя бы профессиональную группу, по сути дела, вторгается на священную мужскую территорию. Для того чтобы преуспеть в этом недружественном пространстве, женщинам приходится перенимать мужские привычки и вообще всячески мимикрировать. Так, самые известные женщины-политики последних десятилетий, Маргарет Тэтчер и Ангела Меркель, были вынуждены искусственно «занижать» тембр собственного голоса, поскольку «писклявая» и «визгливая» женская речь, звучащая с трибуны, по сей день воспринимается как нарушение негласных табу. Если же женщине, претендующей на тот или иной сегмент власти, случится сделать ошибку, ее критикуют несравненно жестче и грубее, чем критиковали бы в аналогичной ситуации мужчину.

Из сложившейся ситуации Мэри Бирд видит два выхода. Первый — и самый очевидный — подождать: время очевидным образом работает на женщин, и уже сегодня заметно, что социальные конвенции меняются. Второй же — куда более интересный (и тот, ради которого, в сущности, писалась вся книга) — состоит в необходимости демонтировать само понимание власти. В своем нынешнем виде этот концепт маркирован как мужской, и механически встроить в него женщину трудно, если вообще возможно. Это означает, что женщинам нужно не бороться за место внутри того, что им в принципе не подходит, но вместо этого деконструировать и переосмыслять идею власти как таковой, постепенно лишая ее сакральности, а вместе с ней и специфически маскулинных черт.

Книга Бирд не случайно имеет подазголовок «манифест»: помимо некоторой задиристости стиля, это означает, что многие важные мысли в ней скорее обозначены, чем раскрыты, а аргументация выглядит фрагментарной и прерывистой. Иными словами, искать в «Женщинах и власти» исчерпывающий анализ вынесенного в заглавие феномена не стоит. И тем не менее, многие идеи, сформулированные в книге, выглядят крайне перспективно и позволяют посмотреть на борьбу женщин за свои права (в первую очередь, за право на власть и публичность) под новым — и весьма необычным — углом.

Метки: книги, критика, новинки
16:03 31.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Роман Маленькая страна

Гаэль Фай. Маленькая страна. М.: АСТ, CORPUS, 2018. Перевод Н. Мавлевич

Небольшой роман французского рэпера Гаэля Фая — это классический текст об утраченном рае детства, трогательный, наивный и примечательный, в общем, только необычной локализацией этого рая.

Герой «Маленькой страны» — и очевидное авторское альтер-эго —одиннадцатилетний Габи живет в Бужумбуре, столице африканского Бурунди, в благополучной, на первый взгляд, семье французского застройщика и его красавицы-жены, беженки из соседней Руанды. Габи ходит во французскую школу в компании соседских ребят — таких же, как он, благовоспитанных детей от смешанных браков — невинно озорничает, лакомится крокодилятиной в собственный день рождения, влюбляется по переписке во французскую девочку, намеренно не замечая тревожных сигналов извне. А меж тем, подточенный материнскими неврозами, рушится брак его родителей; имущественный разрыв между немногочисленными белыми, оставшимися в стране, и чернокожим населением, не поддается осмыслению; в Бурунди неспокойно, но самое страшное, из Руанды, где осталась семья его матери-тутси, уже вовсю звучат призывы к братоубийственной резне. Маленький островок мира под ногами Габи сжимается, кровавый кошмар уже плещется у самого порога и понятно, что рано или поздно он ворвется внутрь.

Обсуждение книг, построенных на персональном и, очевидно, очень травматическом опыте автора, — занятие, требующее от критика колоссальной самоуверенности, граничащей с жестокостью. Пожалуй, в случае Гаэля Фая важно отметить, что, описывая отчаянные попытки героя удержаться в круге детских проблем, любой ценой — в том числе посредством избирательной слепоты к чужим страданиям — не встретиться лицом к лицу с ужасом взрослой жизни, автор вплотную подходит к рубежам настоящей высокой прозы. Что его рассказ о Бурунди кажется одновременно поэтичным, неожиданным и убедительным. Что отказ от поиска хороших и плохих, правых и виноватых в заведомо неразрешимой с этических позиций ситуации делает автору честь. Что если вам нравятся «Рыбаки» Чигози Обиомы или «Бегущий за ветром» Халеда Хоссейни, то «Маленькая страна» — явление того же ряда и определенно той же природы. Однако если вам хочется прочесть по-настоящему выдающийся роман о трагедии в Руанде, то лучше все же обратиться к безжалостному и великолепному «Воскресному дню у бассейна в Кигали» канадца Жиля Куртманша.

.

Метки: критика, роман, новинки, Галина Юзефович
13:22 28.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Роман о жизни в индейской резервации,

Луиза Эрдрич. Лароуз. М.: Эксмо, 2018. Перевод М. Тарасова

Автор, берущийся говорить от лица определенной, четко очерченной группы — будь то представители редкой профессии, жители небольшого поселка или, к примеру, малый народ Севера — почти всегда попадает в ловушку читательских интерпретаций. За достоверность и уникальность ему приходится расплачиваться универсальностью: чем уже и конкретнее заданы повествовательные рамки, тем сложнее среднестатистическому читателю соотнести себя с героями, а в их жизненных коллизиях разглядеть не экзотическое, но всеобщее. Луизе Эрдрич, американской писательнице с индейскими корнями, это удается, лучше многих. Ее роман «Лароуз», рассказывающий о жизни в резервации племени оджибве — это одновременно и невероятной силы общечеловеческая драма, и детальное погружение в быт сегодняшних коренных американцев.

Ландро Айрон во время охоты случайно убивает соседского сына, маленького Дасти. Чтобы возместить соседям их страшную потерю, они с женой Эммалайн по старому индейскому обычаю решают отдать им собственного ребенка — пятилетнего родительского любимчика Лароуза. Лароуз — неслучайное имя для семьи Эммалайн: в каждом поколении с незапамятных времен это имя носит один человек — чаще женщина, но иногда и мужчина. И каждый из этих Лароузов обладает способностью видеть мертвых и объединять в себе два мира — мир людей и мир духов. История маленького Лароуза Айрона и двух его семей — старой и новой, которые он тоже сумеет объединить в общей утрате, скорби и взаимном прощении — становится окном, которое Эрдрич распахивает для нас в мир современных индейцев.

Прошлое народа оджибве — от захвата их земель в середине XIX века до политики принудительной ассимиляции в ХХ веке, и его настоящее, показанное через судьбы индейцев и метисов, то цепляющихся за свою идентичность, то пытающихся от нее оторваться, — вот главный предмет Луизы Эрдрич, самодостаточный, но парадоксальным образом не герметичный. Организуя для своего читателя прогулку по резервации, писательница ведет себя наперекор всем стандартным экскурсоводским правилам: почти ничего не объясняет и не комментирует, не наводит красоты и порядка, не сгущает красок, не повышает голоса, говоря о страшном и трагическом, но главное, не акцентирует внимания на экзотическом и необычном. Как результат, мы проникаем в романную действительность словно с черного хода — внезапно обнаруживаем себя внутри будничной, обыденной жизни, не предполагающей оценки и отстройки, просто существующей независимо от нашего взгляда.

Именно эта нарочитая негромкость, принципиальный отказ от «туристического» остранения, патетики и развернутых экспликаций позволяет прочесть историю маленького Лароуза, его родных и приемных родителей, его сестер, его далеких и не очень далеких предков, современников и соседей как историю по-настоящему всеобщую, глобальную, не имеющую ни национальных, ни региональных, ни временных границ. Трагический, мощный, просторный и в то же время совершенно особенный в том, что касается сеттинга и реалий, роман Луизы Эрдрич — прекрасный пример триумфального преодоления локальности и редкое проявление подлинного мультикультурализма, о котором многие говорят, но почти никто не видел своими глазами. Галина Юзефович,литературный критик

Метки: критика, новинки, разбор, соо Книги
13:01 23.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Уинифред Уотсон. Один день мисс Петтигрю. М.: LiveBook, 2018. Перевод Ю. Мачкасова

.

Мисс Петтигрю, нищая безработная гувернантка сорока с лишним лет, выходит из дома, чтобы получить работу — или признать, наконец, что жизнь ее разрушена и надежды больше нет. Мисс Петтигрю невзрачна, занудна и плохо одета, квартирная хозяйка выставила ее на улицу за неуплату, а впереди явственно маячит одинокая старость, голод и смерть в богадельне. Однако явившись по объявлению, она оказывается вовлечена в череду смешных и невероятных событий, полностью меняющих ее жизнь.

Юная, прелестная и легкомысленная актриса мисс Лафосс, потенциальная работодательница мисс Петтигрю, попала в затруднительное положение: ей нужно срочно разобраться сразу с тремя любовниками, причем отношения с каждым из них представляют для нее определенную ценность — и таят в себе некоторые опасности. И вот тут вмешательство мисс Петтигрю оказывается бесценным: она не только неожиданно для самой себя ловко разруливает ситуацию, но и врачует разбитое сердце внезапно нагрянувшей подруги мисс Лафосс — хозяйки роскошного салона красоты. Та в знак благодарности превращает жалкую Золушку в роскошную и немного загадочную принцессу — а место принцессы, как известно, на балу, где даже женщина не первой молодости вполне может встретить прекрасного принца своих лет или немного старше.

«Один день мисс Петтигрю», впервые опубликованный в 1937 году, — не столько роман, сколько комедийная пьеса-бурлеск. Искрящихся остроумием диалогов в ней гораздо больше, чем описаний или размышлений, а сам антураж буквально просится на театральную сцену или хотя бы на киноэкран. Словом, никоим образом не великая литература. Но если вы перечитали всего Вудхауза и сердце просит добавки, то роман Уинифред Уотсон — радостный, наивный и неотразимо очаровательный — книга, которую просто нельзя пропустить.

Метки: новинки, анонс, краткое содержание, соо Книги
17:37 17.08.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Форд Мэдокс Форд. Конец парада: Каждому свое.

.

Золотая классика ХХ века, «Конец парада» Форда Мэдокса Форда (вернее, его первая часть — «Каждому свое», впервые опубликованная на русском) — книга, к которой необходимо подготовиться заранее, и к которой в то же время решительно невозможно быть готовым. Все, начиная с места и времени ее действия и заканчивая одноименным сериалом с Бенедиктом Камбербетчем в главной роли, настраивает читателя на еще один классический английский роман из аристократической жизни в духе Ивлина Во или на худой конец Нэнси Митфорд. Но в действительности «Конец парада» — все, что угодно, только не это: текст Форда — модернистский, напряженный, рваный, деконструирующий само понятие романа, и при всем том парадоксальным образом лежащий в русле — если не в сердце — английской романной традиции.

Главный герой «Конца парада» Кристофер Титженс — самая светлая голова в королевстве, невероятного масштаба интеллектуал, при этом начисто лишенный карьерных амбиций. Он служит в ведомстве статистики, он богат, неуклюж, замкнут, а еще он очень несчастлив в браке: жена Титженса, красивая и дерзкая Сильвия, ему изменяет, но, будучи католичкой, категорически противится разводу. Сильвия стремится всеми способами измучить и по возможности морально уничтожить мужа, обретая в своей горячей и изобретательной ненависти к нему странное подобие любви. Однажды во время игры в гольф Титженс знакомится с Валентайн Уонноп — суфражисткой, спортсменкой и сорвиголовой. Их тянет друг к другу, но рыцарственный нрав Титженса исключает возможность банального адюльтера. А потом начинается Первая мировая, и герой уходит на фронт.

Впрочем, не стоит особенно полагаться на этот линейный пересказ. Роман Форда больше всего напоминает кружево, но не столько тонкостью и изяществом плетения, сколько тем, что пустоты в нем не менее важны, чем прописанные фрагменты, а последовательность петель порой не поддается привычной повествовательной логике. Так, между первой и второй частями зияет лакуна длиной в несколько лет, которую автор даже не пытается заполнить — просто начинает повествование заново с некоторой случайной на первый взгляд точки.

Герои возникают и исчезают без всяких пояснений, их действия по большей части лишены психологических мотиваций, а эмоции описываются нарочито отстраненно — словно бы не «изнутри», а «снаружи». Эпизод знакомства Кристофера и Валентайн диковинным образом следует за эпизодом, в котором последствия этого знакомства обсуждаются в свете, отчего у читателя возникает ощущение немного пугающего абсурда.

Это ощущение абсурда, размытой картинки, постоянного и довольно болезненного дискомфорта, сопровождает весь процесс чтения. Узнав, что лучший друг главного героя Винсент Макмастер женился на своей возлюбленной, мы задаемся вопросом — куда же успел подеваться ее муж, ведь буквально только что она была замужем за полубезумным священником? Когда в начале второй части Сильвия вываливает на голову Титженса тарелку с отбивными, покрывая масляными пятнами его военную форму, нам остается только гадать, что на самом деле сподвигло ее на этот жест. На протяжении всего романа нам придется остро переживать собственную читательскую некомпетентность и несостоятельность — об этом же наверняка шла речь выше, мы просто были невнимательны, что-то пропустили, чего-то недопоняли.

Смысловые и эмоциональные пустоты, намеренно оставленные Фордом, подобно пропущенным строфам в «Евгении Онегине», распирают роман изнутри, создавая — при прозрачной простоте языка и относительной компактности текста — иллюзию большой и многослойной книги, требующей максимально внимательного, возможно, многократного прочтения.

Однако фрагментарность и суховатая сдержанность работают не только на эффект «внутри больше, чем снаружи»: они наполняют «Конец парада» колоссальным внутренним напряжением, почти не прорывающимся наружу, но жарко полыхающим внутри. Каждый поступок в отсутствие авторских комментариев наливается особым смыслом, каждый взгляд или слово приобретают новый вес и значимость. Именно эта способность скупыми и минималистичными изобразительными средствами добиваться выдающегося эмоционального воздействия, явленная Фордом Мэдоксом Фордом во всем великолепии в далеком 1924 году (именно тогда вышло первое издание романа), и позволяет говорить о нем как об одном из важнейших писателей ХХ века, во многом предопределившем развитие английской литературы на следующие сто лет.

Метки: книги, новинки, аннотация
12:13 16.07.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Почему женщины влюбляются в геев и возможен ли идеальный брак без любви Книжные новинки

.
Кадр: фильм «Мечтатели»

Почему женщины влюбляются в геев и женоподобных мужчин? Как построить идеальный брак без любви? Когда политика мешает науке и за что ученые называют друг друга расистами? Какие современные технологии обещают улучшить человеческую жизнь, а также стереть ее с лица Земли? Почему человечество не может доверять своей памяти и полагаться на свои планы на будущее? Самые интересные научно-популярные книги июля читала обозреватель. Наталья Кочеткова.

Кэрол Дайхаус «Мужчина мечты. Как массовая культура создавала образ идеального мужчины» (перевод А. Соломиной, изд-во «Альпина Паблишер»)

Стивену Кингу принадлежит остроумная фраза, что «Сумерки» и подобные им произведения — «на самом деле не о вампирах и оборотнях. Они о том, как любовь девушки делает хорошим плохого парня». Именно изменчивость женских предпочтений, колебания от прекрасного рыцаря до хулигана из подворотни и стала предметом исследования Кэрол Дайхаус в книге «Мужчина мечты». Автора интересует, как в последние сто лет менялись модели построения романтических историй и как эти модели влияли на представления женщин о желаемых качествах мужчин. Кому нужны любовные романы и что они дают тем, кто их пишет и кто их читает (осторожно, спойлер: на автора и реципиента эти тексты воздействуют примерно одинаково). Откуда появились кумиры романтической литературы — мистер Дарси, мистер Рочестер, Хитклифф, Ретт Батлер. Почему многие успешные герои прошлого — Монтгомери Клифт, Рок Хадсон, Дирк Богард и Ричард Чемберлен — хоть и были гомосексуалами, служили для женщин образцом мужественности. Почему властителями женских сердец часто становятся не грубые широкоплечие мужчины с волевыми подбородками, которых принято причислять к альфа-самцам, а меланхоличные эстеты с девичьими чертами лица? Кэрол Дайхаус написала историю культуры женских влюбленностей и предприняла попытку проанализировать, какими социальными и психологическими причинами они были продиктованы. Выводы автора как минимум любопытны.

Майкл Беннет, Сара Беннет «Забей на любовь! Руководство по рациональному выбору партнера» (перевод Е. Бакушевой, изд-во «Альпина Паблишер»)

После расслабляющего чтения «Мужчины мечты» эта книжка производит эффект ледяного душа. Особенно если учесть, что ее оригинальное название жестче хулиганского русского перевода: «F*CK LOVE». По мнению психолога Майкла Беннета и его дочери, писательницы Сары Беннет, любовь — прекрасное чувство, но полагаться на него, задумывая такое рискованное предприятие, как брак, не стоит. Потому что после медового месяца все равно кому-то придется покупать продукты, выносить мусор и считать деньги до следующей зарплаты. Отношения с теми, кого в предыдущей книжке называли «мужчинами мечты», авторы считают большим несчастьем и буквально на пальцах объясняют читателям, как не вляпаться в героя-любовника (героиню) из бульварного чтива. Любовь к ним сулит много душевной суеты и мало практического толка. Но на обратном полюсе находится вовсе не брак по расчету. Главный совет психолога состоит не в том, чтобы вовсе избегать любви, а в том, как правильно ею распорядиться. И тогда есть шанс как минимум не испортить себе жизнь, а возможно — даже обрести настоящее счастье. Для этого нужно на некоторое время загнать любовь подальше, вынести за скобки ум, обаяние и харизму возлюбленного и, используя приемы хедхантинга и бизнес-рекрутинга, взглянуть на вторую половину как на партнера по общему бизнесу. Если возлюбленный/ая пройдет все проверки, тогда, по мнению авторов, можно задуматься и о расширении бизнеса: детях и покупке недвижимости.

Николас Уэйд «Неудобное наследство. Гены, расы и история человечества» (перевод А. Олефир, изд-во «Альпина нон-фикшн»)

Труд научного журналиста Николаса Уэйда лежит в той конфликтной точке, где сходятся наука и политика. До недавнего времени таких, как Уэйд, называли «научными расистами». После исторических событий первой половины ХХ века — в частности, после Холокоста, биологическое сообщество стало относиться к теории о делении человечества на расы с большой опаской. Во всяком случае, слово «раса» стало табуированным. У этого движения были ярые сторонники. В частности, географ Джаред Даймонд, автор книги «Ружья, микробы и сталь» (переведена на русский в 2010 году) высказался в том духе, что «только те, кто способен считать Землю плоской, верят в то, что человеческие расы существуют». Другие ученые были менее категоричны, но спешили подчеркнуть, что расы хоть и есть, но этот факт не слишком много значит. «Написать книгу меня сподвиг тот объем информации о недавней эволюции человека, который появился в ходе исследований генома», — объясняет Уэйд. И добавляет: «История развивается в рамках человеческой эволюции. Эти два предмета изучают всегда отдельно, как будто человеческая эволюция прекратилась. Но эволюция не прерывается. Последние геномные исследования свидетельствуют, что эволюция человека и история взаимосвязаны — может быть, не слишком тесно, но достаточно, чтобы признать как минимум некоторую роль генетики в формировании облика современного мира». И своей целью автор ставит показать, как можно описывать эволюционные различия между человеческими популяциями без расизма или представления о превосходстве одних рас над другими. И у него с успехом получается, пока речь не заходит о коренных различиях между китайским обществом, европейским и племенным африканским. Эти различия Уэйд объясняет тем, что «социальные институты — смесь генетики и традиций. Каждый важный институт опирается на поведение, подверженное влиянию генетики, но то, как проявится это поведение, определяют обычаи и традиции». И тут ярлык «научного расиста» начинает маячить где-то на периферии читательского сознания.

Келли Вайнерсмит, Зак Вайнерсмит «В обозримом будущем. Десять новых технологий, которые улучшат или разрушат все на свете» (перевод Д. Прокофьева, изд-во «КоЛибри»)

Спекуляции на тему, каким будет мир через 30-50 лет, не теряют популярности, несмотря на свою массовость. Всем интересно, окажется ли человечество в реальности героев «Назад в будущее» или «Терминатора» и как скоро это произойдет. Авторы «Обозримого будущего» (смысловой акцент в этом словосочетании предлагается сделать на слове «обозримый») выделили десять тем, которые, по их мнению, актуальны для того этапа развития науки и техники, на котором сейчас оказалось человечество. Вот эта десятка: дешевые космические полеты, промышленная разработка астероидов, термоядерный синтез, программируемая материя, роботизированное строительство, дополненная реальность, синтетическая биология, прецизионная медицина, биопринтинг, нейрокомпьютерные интерфейсы. В каждом случае биологи Вайнерсмиты описывают, что мы имеем на данный момент, какие выгоды нас ждут от развития данной области и почему людям крышка, если что-то пойдет не так или технология окажется в руках злодея (привет многочисленным фильмам-катастрофам). Ну, скажем, синтетические организмы всем хороши: и рак с их помощью можно излечить, и генетические заболевания, и вирусные, и топливо производить в неограниченных количествах, и даже создать заново динозавров. Все это прекрасно, пока эти ребята сидят в лабораторных пробирках. А теперь представьте, что будет, если они попадут в большой мир. А ведь они еще и мутируют! Правда, всегда есть надежда на то, что человечество, изобретя что-то, не придумает, как этим воспользоваться. Например, древние греки умели создавать сложные системы шестерен, но так и не создали точных часов. А в древней Александрии существовали примитивные паровые двигатели, но так и не появились паровозы. Так что, возможно, у человечества до клонирования динозавров еще есть какой-то запас времени.

Элизабет Лофтус, Кэтрин Кетчем «Свидетель защиты: Шокирующие доказательства уязвимости наших воспоминаний» (перевод А. Сатунина, изд-во «КоЛибри»)

Три старушки ходили в гости к своей приятельнице пить чай. По дороге домой беседуют. Одна говорит: «Да, хорошо мы у Маши посидели, чаю попили». Вторая: «Да, только чаем она нас так и не напоила». Третья: «А мы разве у нее были?» Даже если не брать крайние случаи старческого склероза из анекдота, человеческая память — ненадежный источник информации, считает влиятельный американский профессор психологии Элизабет Лофтус. Она выступала в качестве эксперта на судебных заседаниях, посвященных разбору убийств, ограблений, изнасилований, похищений и растления малолетних. Нередко оказывалось, что убийство случилось в результате самообороны, за насильника и похитителя был принят (и опознан пострадавшими) другой человек, а педофил — всего лишь жертва буйной детской фантазии и материнской истерики. Так получается не потому, что пострадавшие или прокурор по злому умыслу пытаются запихнуть за решетку невиновного. Просто так устроена человеческая память. Она не похожа на видеокамеру и часто фиксирует звук и изображение искаженно и фрагментарно. Как именно — и рассказывает Элизабет Лофтус, основываясь на реальных и наиболее показательных примерах судебных дел, в которых ей довелось выступать в качестве свидетеля-эксперта. Имена героев, разумеется, изменены.

Тали Шарот «Так полон или пуст? Почему все мы — неисправимые оптимисты» (перевод О. Строгановой, изд-во «КоЛибри»)

Если почтенный психолог Элизабет Лофтус утверждает, что нельзя на 100 процентов доверять человеческий памяти, то не менее выдающийся нейробиолог Тали Шарот считает, что и текущему восприятию мира, а уж тем более проектированию будущего — тоже грош цена. В том смысле, что человеческий мозг по природе своей оптимистичен и всегда считает, что его носителя ждет высокая зарплата, профессиональная реализация, чудесная семья, долгая здоровая жизнь и безболезненная смерть. Безработица, развод, долги, болезнь Альцгеймера и другие неприятности не входят в планы человеческого сознания. Причем опыты показывают, что тяга к розовым очкам преследует человека на протяжении всей жизни. С оптимизмом смотреть в будущее склонны дети, молодые люди, зрелые и даже 80-летние старики, хотя казалось бы... Ученые приходят к выводу, что оптимизм важен для выживания человеческого рода, а потому буквально зашит в подкорку. С одной стороны, это не вполне рационально, потому что чрезмерно позитивное представление о будущем и неумение оценивать риски может привести к плачевным результатам. С другой стороны, оптимистичный взгляд на мир облегчает болевой синдром, снижает стресс, улучшает физическое и душевное здоровье. Так что быть оптимистом все же приятнее, чем пессимистом. Особенно если не забывать, что пессимисты чаще оказываются правы.

Метки: новинки, анонс, сообщество Книги
09:56 01.07.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Новинки Два романа о пчелах

Майя Лунде. История пчел. М.: Фантом Пресс, 2018. Перевод А. Наумовой

В Англии XIX века деревенский лавочник Уильям Сэведж с трудом выкарабкивается из тяжелейшей депрессии. В омут отчаяния Уильяма толкнуло запоздалое осознание того, что он — подававший надежды натуралист — променял блестящую будущность в науке на постылый брак с черствой занудой и выводок несносных дочерей, которым только и нужно, что еда да тряпки. Спасительной ниточкой, тянущей Уильяма из бездны, становится работа над принципиально новой конструкцией улья: в отличие от примитивных и губительных для пчел соломенных ульев, деревянный «стандартный улей Сэведжа» должен стать одновременно практичным подспорьем для пчеловодов и в то же время верным (и гуманным!) помощником ученых в деле изучения и доместикации пчел.

В 2007 году американский фермер Джордж, простоватый добряк и тихоня, борется сразу с двумя напастями: во-первых, с его фамильной пасеки начали загадочно исчезать целые пчелиные семьи; а во-вторых, его единственный сын Том не питает ни малейшей склонности к пчеловодству и задумал посвятить себя писательству.

Ну и наконец, молодая китаянка Тао живет с мужем и трехлетним сыном Вей-Венем в мрачном будущем, когда пчелы полностью исчезли. Теперь растения приходится опылять вручную, на это уходят все силы изрядно поредевшего человечества, но на земле все равно свирепствует голод. В свой редкий выходной Тао с семьей отправляется на прогулку, где с Вей-Венем случается беда: малыш внезапно начинает задыхаться, теряет сознание, и подоспевшие на место врачи забирают его у родителей. С этого момента для Тао начинается время неизвестности, страха и бесплодных поисков сына по закоулкам лишенного надежды мира.

Молодая, но уже очень популярная во всем мире норвежка Майя Лунде — из той породы писателей, для которых главной в книге является мораль. Именно поэтому на протяжении всего романа она с несколько утомительной настойчивостью будет напоминать читателю, что экология — это очень важно, дорога в ад вымощена маленькими компромиссами, мед нужен самим пчелам, а девочки — сюрприз! — ничем не хуже мальчиков.

Но если совершить небольшое усилие и отвлечься от зудящей пропаганды «всего хорошего против всего плохого», то окажется, что «История пчел» — это не только энвайронменталистский роман-памфлет, но и три отличные, элегантно переплетенные и зарифмованные новеллы, каждая с собственной завязкой, интригой и кульминацией. А прошивающая все три части идея поколенческой преемственности — неожиданная, но счастливая в случае Уильяма, парадоксальная и драматичная в истории Джорджа и надрывно-трагическая у Тао — формирует второй, куда более содержательный, смысловой уровень романа, который заставляет если не забыть о назойливом морализаторстве первого, то, во всяком случае, принять его со смирением.

Лалин Полл. Пчелы. М.: ЭКСМО, 2018

Фэнтези из жизни антропоморфных животных, прямо скажем, не редкость: героями масштабных саг регулярно оказываются то кролики (как в «Обитателях холмов» Ричарда Адамса), то коты (как в бесконечном подростковом сериале «Коты-воители»), то мыши, белки и прочие мелкие грызуны (как в «Хрониках Рэдволла» Брайана Джейкса). Даже коллективным насекомым уже выпадала честь становиться литературными протагонистами — так, француз Бернар Вербер посвятил целую трилогию муравьям и муравейникам.

Иными словами, поместив в центр своего повествования пчелиный улей, молодая англичанка Лалин Полл не сделала, на первый взгляд, ничего принципиально нового. Тем не менее, «Пчелы» — совершенно оригинальное высказывание, не похожее ни на одну из перечисленных книг. Отказываясь «очеловечивать» своих героев и достаточно вольно интерпретируя научные данные, Лалин Полл создает мир цельный, обманчиво реалистичный и в то же время завораживающе инаковый, а после конструирует внутри этого мира безукоризненно логичную историю.

Флора 717 принадлежит к презренной касте неприкасаемых — и она, и все ее сестры-флоры родились уборщицами. Флоры никогда не покидают улей; в случае опасности ими жертвуют в первую очередь; их роль — выносить отходы, таиться в темноте, довольствоваться самой грубой пищей и терпеть унижения. Однако Флора 717 отличается от своих товарок — она очень крупная, выносливая и уродливая, а еще у нее есть тайна, способная как погубить родной улей, так и спасти его от бед. Начав с самого низа социальной иерархии, Флора делает головокружительную карьеру: становится сначала пчелой-нянькой, а потом и вовсе переходит в элитное подразделение полевок — вольных летуний, снабжающих улей пропитанием. Однако в глубине улья зреет скрытое до поры зло, единство сестер нарушено, и теперь только от Флоры — то ли избранной, то ли проклятой — зависит, выживет их род или погибнет.

Расположенные на стыке социальной антиутопии, прикладной энтомологии, детектива и научной фантастики «Пчелы» — книга, которую начинаешь читать с недоверием, читаешь с нарастающим восхищением, а заканчиваешь, чуть ли не приплясывая от волнения. Героини Лалин Полл (большая часть персонажей — недоразвитые самки), остаются пугающе другими и не похожими на нас, но в то же время вызывают острейшее, почти болезненное сопереживание. Неплохое достижение, учитывая, что речь в «Пчелах» идет о чешуекрылых существах с фасетчатыми глазами и шестью лапками, живущих лишь несколько месяцев и разговаривающих посредством запахов и танцев.

Галина Юзефович

Метки: критика, новинки, Обзор, соо Книги
19:59 05.03.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Льётся музыка

Шевчук, Уайнхаус, The Kills — а еще песни про стыд и про мужские приставания

Каждую неделю мы слушаем новые песни и смотрим новые клипы, чтобы отобрать из них лучшие — и объяснить, чем они примечательны. В этот раз — добрый Юрий Шевчук, злые The Kills, молодая Эми Уайнхаус, печальные Chvrches,

Эми Уайнхаус «My Own Way»

В 2001 году 17-летняя Эми Уайнхаус пришла на студию к продюсеру Джилу Кэнгу, чтобы он помог ей записать песню, которая могла бы привлечь внимание британских лейблов. Кэнг вместе с напарниками написал «My Own Way»; дальнейшее — история (хотя до успеха Уайнхаус оставалось еще два года). Получилась, конечно, безделка, но по-хорошему легкая и привязчивая. Кроме того, не исключено, что это последняя новая песня одной из главных поп-исполнительниц XXI века, которую мы когда-либо услышим.

GilCang

«ДДТ» «Любовь не пропала»

Новый клип «ДДТ» вышел ровно в тот момент, когда Владимир Путин в Манеже рассказывал о новом российском оружии. Очень характерное совпадение: Юрий Шевчук продолжает красиво и гордо бороться за добро в стране, где от него, кажется, остались только кулаки.

officialddt

The Kills «List of Demands (Reparations)»

Элисон Моссхарт и Джеймс Хинс не теряют хватку: хлесткий злой рок, аскетичная энергетика, клип про отношения как тюрьму — что логично, поскольку композиция представляет собой кавер на социального рэпера Сола Уильямса. Лучше, чем очередная новая песня Джека Уайта, написанная 12 лет назад для The White Stripes (впрочем, вот ссылка и на нее).

TheKillsVEVO

«Интурист» «Мужчина моего отца»

«Интурист» — новый проект Евгения Горбунова, одного из самых изобретательных и влиятельных людей в российской независимой музыке последнего десятилетия (вот неполный список его групп: NRKTK, «ГШ», Interchain, Stoned Boys). «Интурист», как объясняет сам музыкант, — это максимально спонтанный, дикий и иррациональный проект, который, судя по немногочисленным существующим записям, пока в основном выливается во вспыльчивый пост-панк. Обратите особое внимание на гитару — интереснее, чем Горбунов, с этим инструментом в России сейчас никто не обращается.

Aleksandr Gorbachev

Chvrches и Мэтт Бернингер «My Enemy»

Предыдущая песня шотландской группы укладывалась в их обычную (и рабочую) формулу хорошо сочиненной восьмидесятнической поп-музыки. На этот раз все более интересно: печальный медленный танец, обогащенный трагическим голосом вокалиста The National Мэтта Бернингера.

ChvrchesVEVO

«Ночные грузчики» «Начистоту»

В конце 2000-х дуэт «Ночные грузчики» перепахал своим мизантропическим рэпом некоторое количество российских умов — а потом пропал. Евгений Алехин продолжил бунтовать против системы в группе «Макулатура», а Михаил Енотов полностью сменил идеологический вектор и ударился в православие. Теперь они воссоединились — но на общий дух «Ночных грузчиков» эта захватывающая история повлияла мало: они по-прежнему исполняют под невзрачную электронику угрюмые стихи о том, что жизнь бессмысленна, а люди бессильны перед вездесущей системой. На дистанции это довольно утомительно, но отдельные песни по-своему любопытны: скажем, эта — нечто среднее между рассказами писателя Юрия Мамлеева и рубрикой «Срочно в номер» в газете «Московский Комсомолец».

Aleksandr Gorbachev
Слушать новый альбом «Ночных грузчиков» целиком: Apple Music, Google Play, «ВКонтакте»

The Breeders «Nervous Mary»

Виднейшая женская группа альтернативного рока конца 1980-х выпустила первый за десять лет альбом — и не подвела. В новых песнях та же грубость звука и то же по-хорошему неуютное сочетание драйва с отрешенностью.

4AD
Слушать новый альбом The Breeders «All Nerve» целиком: Apple Music, Google Play, «Яндекс.Музыка»

Стелла Доннелли «Mechanical Bull»

Австралийская исполнительница с акустической гитарой и мощнейшей песней, пронзительно и зло излагающей женскую точку зрения на нежелательное мужское внимание. Клип такой же красивый и наглядный, как песня, — а за самой Доннелли стоит и дальше следить.

Stella Donnelly — Mechanical Bull (Official Video)
StellaDonnellyVEVO

Shortparis «Стыд»

Метки: клипы, новинки, ЛМ
10:48 28.02.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Две книжные новинки

Литературный критик Галина Юзефович рассказывает о двух классических книжках, которые впервые издали на русском языке: «Змеиный перевал» ирландского романиста Брэма Стокера (автора «Дракулы») и «Пробуждение» американской писательницы Кейт Шопен.

Брэм Стокер. Змеиный перевал. СПб: Лимбус-Пресс, Издательство Константина Тублина, 2018. Перевод О. Чумичевой

В общественном сознании классик английской литературы Брэм Стокер остается автором одной-единственной книги — легендарного «Дракулы». Однако в действительности его перу принадлежит еще по меньшей мере одиннадцать романов и три сборника рассказов, ни один из которых никогда прежде не публиковался в России. Петербургское издательство «Лимбус-Пресс» взялось, наконец, ликвидировать этот пробел в образовании отечественного читателя и выпустило второй по известности роман Стокера «Змеиный перевал» (судя по издательским аннотациям, дальше намечается целая серия стокеровской прозы).

«Змеиный перевал» из числа книг, которые с первой же страницы наводят на мысли о позднесоветском детстве: именно такие романы считались золотым стандартом развлекательного чтения в СССР эпохи застоя. На трехстах компактных страницах Брэм Стокер ухитряется разместить и таинственные клады, и любовь, и пространные описания величественных пейзажей, и соперничество друзей, и кельтские предания, и роковое злодейство, и даже (для поклонников «Собаки Баскервилей») зловещие трясины — словом, все, что в 70-е годы сделало бы «Змеиный перевал» Святым Граалем книжного спекулянта и лучшим подарком подростку и не только.

Молодой застенчивый Артур Северн, еще недавно нищий сирота, а ныне наследник всех своих родных, приезжает погостить к знакомым в Западную Ирландию. Остановившись переждать бурю на постоялом дворе возле горы под названием Ноккалтекрор, Артур узнает одновременно и о делах давних, и о событиях самого последнего времени. В древности, согласно преданию, именно с Ноккалтекрора Святой Патрик начал изгнание змей из Ирландии, однако не смог одолеть страшного Змеиного Короля, который, по мнению местных жителей, до сих пор скрывается где-то под горой и прячет там свои несметные сокровища. Сейчас же на Ноккалтекроре поселился злобный «гомбин» (ростовщик) по имени Мердок, пытающийся правдами и неправдами отнять землю у своего соседа, доброго и порядочного фермера Джойса, которому симпатизируют все местные жители. Не успевают добрые поселяне закончить свой рассказ, как на пороге появляются упомянутый Джойс вместе со своим заклятым врагом, и с этого момента жизнь Артура оказывается неразрывно связана с горой Ноккалтекрор, ее обитателями, а главное, конечно, с загадочной девушкой — дочерью фермера Джойса Норой, своевольной дикаркой и ласковой кошечкой одновременно (популярный типаж викторианской героини).

Для человека, читавшего «Дракулу» Брэма Стокера — роман не только крайне успешный, но и бесспорно замечательный, «Змеиный перевал» скорее всего покажется ступенькой вниз. Готический антураж в нем смотрится на скорую руку намалеванным задником (вообще, преувеличенная, едва ли не гротескная театральность — одна из доминирующих и не сказать, чтобы самых привлекательных черт романа), герои сводимы к конечному набору функций, а после первого же упоминания загадочного «блуждающего» болота у читателя не останется сомнений, какой смертью в финале погибнет злодей. И тем не менее, ощущение некоторой добротной основательности и надежной старомодной мейнстримовости делает «Змеиный перевал» чтением в высшей степени комфортным и согревающим. Наводящим, как уже было сказано, на мысли о советском детстве, зиме и ангине или, напротив, о каникулах, деревне и сладостной летней неге. Да и для ночного пересказа в пионерском лагере сгодится лучше некуда.

Кейт Шопен. Пробуждение. М.: РИПОЛ Классик, 2017. Перевод Е. Богдановой

В отличие от «Змеиного перевала» Брэма Стокера «Пробуждение» Кейт Шопен — головокружительный образец подлинно высокой классики, которую, в общем, уже и не рассчитываешь встретить за пределами традиционного канона, а встретив, испытываешь одновременно восхищение и обиду — где же его прятали все эти годы, почему этой книги не было у нас раньше. Один из главных романов американской литературы рубежа XIX-XX веков, книга, повлиявшая на Теннесси Уильямса, Уильяма Фолкнера и далее на всю традицию южного романа до «Маленького друга» Донны Тартт включительно — опубликован, наконец, по-русски, и это новость не просто хорошая, а по-настоящему замечательная.

Представьте себе текст, растущий из «Жизни» Ги де Мопассана, «Женского портрета» Генри Джеймса и «Анны Карениной» Льва Толстого, в котором уже вполне различимы предвестники «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл и который в то же время сияет всеми красками цветущего и солнечного креольского Юга. Если этот мысленный эксперимент вам удался, можете считать, что вы составили некоторое представление о романе Кейт Шопен «Пробуждение».

28-летняя Эдна Понтелье, супруга успешного бизнесмена и мать двух очаровательных сыновей-погодков, отдыхает летом на острове Гранд-Айл неподалеку от Нового Орлеана в пансионе мадам Лебрен. Муж приезжает к ней на выходные, а безмятежные, бездумные и пустые будние дни Эдна проводит, болтая с другими дачниками, купаясь в море, рисуя акварели и заигрывая с сыном хозяйки пансиона Робертом — молодым человеком, который позиционирует себя как «часть развлекательной программы». Из года в год Роберт аккуратно и почтительно ухаживает за приезжающими на отдых замужними дамами, внося тем самым приятное оживление в монотонную курортную жизнь. Однако то, что начинается как респектабельный и легальный летний флирт, внезапно перерастает в гибельную страсть: влюбившись в Роберта всерьез, Эдна переживает вынесенное в заглавие романа «пробуждение» и осознает себя совсем не той женщиной, которой считала себя прежде и которой ее желает видеть луизианский бомонд. Эдна открывает для себя телесную сторону любви, понимает, что несчастлива в своем стабильном и благополучном браке, а главное, приходит к неутешительному и несколько запоздалому выводу, что не создана для материнства и остро нуждается в самовыражении за пределами семьи. Конечно, при таких исходных данных трагическая развязка неизбежна, причем главной ее причиной становится не столько давление консервативного общества (оно в романе предстает скорее растерянным и напуганным силой эдниного порыва), сколько неразрешимый внутренний конфликт.

В Америке начала ХХ века «Пробуждение» казалось романом скандальным, а героиню его порицали за распутство и пагубное легкомыслие. Спустя годы книга Шопен стала восприниматься как ранний манифест феминизма, призывающий женщин к борьбе за свои права. Сегодня, когда, казалось бы, с правами достигнута некоторая ясность, а распутство и легкомыслие выглядят совсем иначе (если вообще сохранились на нашей ментальной карте), полемический пафос романа вновь отходит на задний план. Через сто с лишним лет после написания «Пробуждения» мы чуть ли не впервые можем прочесть его как универсальную и вневременную, а оттого совершенно душераздирающую историю женщины — да даже и не обязательно женщины, а любого человека, ищущего одновременно свободы и покоя, разрывающегося между естественным желанием следовать общепринятым нормам и столь же естественной потребностью им противостоять.

Метки: книги, критика, новинки, содержание
19:54 20.02.2018
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Новинки литературы

Рассказываем о трех переводных романах, которые выходят в феврале: долгожданный «Люди среди деревьев» Ханьи Янагихары, интеллектуальный и неспешный «Чудесам нет конца» Роберта Ирвина и негромкий и лиричный «Добрее одиночества» Июнь Ли.

Ханья Янагихара. Люди среди деревьев. М.: АСТ: CORPUS, 2018. Перевод В. Сонькина

Первое и, в общем, единственное, что читатель на самом деле хочет знать о дебютном романе Ханьи Янагихары, — это похож ли он на «Маленькую жизнь». К сожалению, на этот вопрос трудно ответить однозначно. Да, «Люди среди деревьев» определенно писаны той же рукой, и многие вещи в романе покажутся вам знакомыми — от сюжетных мотивов до имен и названий. И нет, это совсем другой роман, принципиально иначе устроенный, куда менее обжигающий и куда более интеллектуальный.

Семидесятилетний ученый-вирусолог, лауреат Нобелевской премии по медицине, всемирно известный филантроп, усыновивший и вырастивший несколько десятков детей, Нортон Перина оказывается в центре громкого скандала: один из приемных сыновей выдвигает против него обвинения в сексуальном насилии. Ученый категорически отрицает свою вину, но присяжные признают его виновным и он отправляется за решетку — впрочем, на самых мягких условиях: нобелевскому лауреату предстоит провести в тюрьме всего два года, в комфортабельной изоляции, с возможностью сколько угодно предаваться размышлениям и работать над мемуарами. Именно эти мемуары и составляют основу романа.

Словосочетание «сексуальное насилие» сразу же настраивает читателя, знакомого с «Маленькой жизнью», на определенный лад, но лейтмотив «Людей среди деревьев» иной. Большая часть повествования относится не к тому времени, когда герой насиловал (или не насиловал — ответ на эту загадку Янагихара прибережет напоследок) своих приемных детей, а к более раннему этапу его биографии.

Нобелевская премия была присуждена Перине за открытие так называемого синдрома Селены, который встречается у крошечного туземного племени на острове ИвуʼИву в Микронезии и связан с употреблением в пищу мяса реликтовой водной черепахи. Носители этого синдрома фактически обретают телесное бессмертие, которое, однако, чаще всего сопряжено с тяжелой деменцией. Перина прибывает на остров в составе антропологической экспедиции, и покуда его товарищи — профессор Пол Таллент (к слову сказать, выпускник того же сиротского приюта Сент-Фрэнсис, где позднее окажется Джуд из «Маленькой жизни») и его помощница — бережно исследуют быт, традиции и обряды таинственного племени, герой совершает свое революционное открытие в сфере медицины. Однако обнаружив на ИвуʼИву «эликсир бессмертия» и обнародовав этот факт, Перина обрекает и сам остров, и его обитателей на уничтожение. Фармацевтические компании за считанные годы превращают цветущий уголок первобытного рая в пустыню, а после, осознав, что сенсационная находка не имеет практического применения, без сожалений уезжают, оставив уцелевших аборигенов доживать свои никчемные жизни на пепелище.

С этой точки во времени и пространстве для самого Нортона Перины — прямого виновника всего произошедшего — начинается тягостный и безысходный цикл вины, искупления (все усыновленные им дети — оставшиеся без попечения взрослых уроженцы ИвуʼИву и соседнего островка УʼИву, тоже затронутого «лихорадкой бессмертия»), новой вины и новой расплаты.

Все описанное выше могло бы стать основой для романа, буквально сочащегося чувствами и драмой, однако Янагихара словно сознательно сглаживает эмоциональный диапазон своего текста. Нарочито бесстрастный, бессердечный рассказчик отбрасывает длинную тень на собственную историю, и она, в свою очередь, тоже оказывается до странного выровненной, лишенной сколько-нибудь заметных пиков и спадов. Если в «Маленькой жизни» Янагихара мастерски работает на контрапункте — ровный, приглушенный голос автора против кровоточащего объекта описания, то в «Людях среди деревьев» повествовательная манера идеально гармонирует с содержанием. Как результат, даже в самых душераздирающих и болезненных моментах читателю удается без труда сохранять внешнюю позицию, с интересом, но без горячей персональной вовлеченности наблюдая за тем, что происходит внутри текста.

Внутри же происходит немало любопытного: Янагихара размышляет об ответственности и разных ее аспектах, о множественных путях, которыми развивается наука, и о возможности выбора между ними, о постколониальном сознании, о глобализме и локальной идентичности, об относительности ценностей, кажущихся нам незыблемыми, и тому подобных важных вещах. В своем первом романе писательница, намеренно или нет, но удерживает себя в пространстве собственно литературы, не прибегая к тем подлинно магическим практикам, к которым, как мы все знаем, она обратится в «Маленькой жизни». С этой — сугубо литературной, культутрно-интеллектуальной — задачей Янагихара справляется неплохо (пожалуй, даже очень неплохо), но, честно говоря, колдовство удается ей значительно лучше.

Роберт Ирвин. Чудесам нет конца. СПб.: Пальмира, 2018. Перевод Е. Дворецкой

Англоязычные рецензенты дружно рекомендуют новый роман Роберта Ирвина (прославившегося в середине 1980-х культовым «Арабским кошмаром») как результат причудливой гибридизации Антонии Байетт, Хилари Мантел и Джорджа Мартина, однако не спешите доверять этой завлекательной характеристике. Действительно, в «Чудесам нет конца» есть и драконы, и династические войны, и ходячие покойники, и бесконечные культурные аллюзии, но плотность упаковки всего этого, достигнутая Ирвином, исключает любую мысль о легком, необременительном чтении. Пожалуй, это тот случай, когда каждая страница романа идет за две, а то и за три — и по времени, необходимому на чтение, и по трудозатратам.

Действие книги разворачивается в XV веке, во времена Войны Роз. Главный герой, сэр Энтони Вудвилл, молодой и веселый рыцарь, выступающий на стороне дома Ланкастеров, в первой же главе погибает в знаменитой битве при Таутоне — одном из самых кровопролитных сражений, когда-либо происходивших на британской земле. Пережив удивительные приключения в загробном мире, спустя два дня он чудесным образом оживает, и все его дальнейшая судьба протекает в пограничье, на стыке реального мира и мира фантазии. Сэр Энтони переходит на сторону победителей-Йорков, становится приближенным нового короля, теряет любимого отца, встречается с живыми мертвецами и сэром Томасом Мэлори (тот как раз сочиняет роман о короле Артуре, который тут же вторгается в повествованием со всеми своими рыцарями Круглого стола), воочию наблюдает силу алхимии, участвует в охоте на гоблинов, плетет сложные политические интриги, а после, в самом конце, вновь оказывается на стороне проигравших — на этот раз уже без надежды на благополучный исход.

Написанная целиком в настоящем времени (в случае с неспешным историческим нарративом этот прием смотрится особенно странно и искусственно), перенасыщенная культурными коннотациями, сложная композиционно и почти полностью лишенная того, что кэрролловская Алиса назвала бы «картинками и разговорами», то есть описаний и диалогов, книга Роберта Ирвина определенно не то чтение, которое без зазрения совести порекомендуешь человеку, ищущему в книге отдыха и развлечения. Но если вы питаете слабость к изысканным сюжетным и стилистическим шарадам, интеллектуальным играм, медленному чтению и многослойным подтекстам, то роман «Чудесам нет конца» написан специально для вас.

Июнь Ли. Добрее одиночества. М.: АСТ, CORPUS, 2018. Перевод Л. Мотылева

Три девушки, один парень, солнечная осень в старом квартале Пекина. Обманчиво стабильный, а на самом деле стремительно меняющийся Китай конца 1980-х. Шаоай, самая старшая в компании, красавица, умница и бунтарка, становится беспомощным инвалидом: кто-то из друзей подсыпал ей в напиток яд, убивший разум, но пощадивший тело. Кто из троих это сделал и зачем, узнать так и не удается, но жизнь уцелевших — замкнутой и суровой сироты Жуюй, ранимой Можань и яркого, бесшабашного Бояна, оказывается разрушена. Жуюй и Можань выбирают одинокую стерильную жизнь в Америке, брак Бояна, поначалу казавшийся счастливым, распадается, и лишь запоздавшая на двадцать лет смерть Шаоай приводит рычаги их судьбы — общей, хотя и разделенной на три параллельные линии, — в движение.

Впрочем, не стоит думать, будто «Добрее одиночества» американской китаянки Июнь Ли — детектив или какое-то его подобие. Читатель довольно быстро поймет, что случилось с Шаоай, но подлинные, глубинные причины произошедшего так и останутся от него скрыты. Июнь Ли не пытается искусственно удерживать внимание читателя, заманивая его перспективой разгадки, потому что главная ее задача — не ответить на бесхитростный вопрос «кто убил», но показать три разных стратегии врачевания — или, вернее, обезболивания — старых ран. Боян сводит свою благополучную жизнь к набору внешних функций: просторная квартира, красивая юная любовница, большая машина. Можань лелеет собственную изоляцию и с маниакальной аккуратностью обрывает все узы, хоть как-то связывающие ее с миром. Жуюй упорно и планомерно растит на сердце мощную защитную броню, не проницаемую ни изнутри, ни снаружи. Все они на свой манер несчастны, но с переменным успехом справляются с прошлым до тех пор, пока прошлое внезапно не отпускает их на свободу, давая шанс начать жизнь с чистого листа.

Роман-элегия, роман-медитация, «Добрее одиночества» интонационно напоминает «Любовное настроение» Вонга Кар Вая, а сюжетно — «Бесцветного Цкуру Тадзаки» Харуки Мураками (схожая история распавшейся юношеской дружбы, замешанная на одиночестве, лжи и утратах), но при этом обладает собственным ни на что не похожим очарованием — негромким, щемящим и камерным.

Метки: книги, критика, новинки, анонс
20:55 11.11.2017
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Пять книг в жанре нон-фикшн — о литературе, искусстве, истории и науке

Литературный критик нашей редакции рассказывает о пяти книжных новинках в жанре нон-фикшн: сборнике искусствоведческих эссе Джулиана Барнса «Открой глаза»; книге британского журналиста и историка Нила Ашерсона «Черное море: Колыбель варварства и цивилизации»; книге Тима Скоренко «Изобретено в России», исследовании о том, как писать бестселлеры «Код бестселлера» и книге британского историка-арабиста Юджина Рогана «Падение Османской империи».

Джулиан Барнс. Открой глаза. СПб: Азбука-Аттикус, 2017

(Перевод В. Сонькина, М. Сарабьяновой, А. Савиных, И. Мокина, М. Давыдовой, Д. Горяниной, А. Борисенко, В. Бабкова)

Предмет: Искусство

Про что: Сборник искусствоведческих эссе Джулиана Барнса — это своего рода опыт медленного зрения (по аналогии с медленным чтением). Долго, едва ли не до рези в глазах, он вглядывается в известные (или не очень) живописные полотна, ищет им объяснение в биографиях их создателей и каких-то иных сопутствующих обстоятельствах, пытается локализовать фигуру художника на некой ментальной карте, а после нанести на нее и прилегающие окрестности.

Первое и самое большое эссе, посвященное картине Жерико «Плот «Медузы»», изначально входило в роман «История мира в 10 ½ главах», а остальные писались отдельно — иногда в виде отклика на какое-то событие (так, эссе о Мане возникло в результате посещения большой ретроспективы художника), а иногда просто так, без повода. Преимущественно Барнс говорит о французских мастерах XIX и начала ХХ веков (Курбе, Делакруа, Мане, Боннар) — очевидно, как в силу персональных предпочтений, так и потому, что именно во Франции искусство находилось на переднем крае политической и философской мысли, а публичное признание художника всегда означало и торжество его идей (идеи интересуют писателя не меньше техники мазка или композиции). Впрочем, есть в книге эссе о Люсьене Фрейде и еще одно, о друге самого Барнса Гордоне Говарде Ходжкине, которого автор называет «художником для писателей» — настолько его творчество располагает к осмыслению и интерпретациям.

Барнса интересно читать всегда, о чем бы он ни писал. Удивительная способность развернуть привычный объект таким образом, чтобы выявить в нем новые грани, объем, а иногда и зловещую глубину, по-прежнему при нем — наблюдать, как Барнс исследует семантику черного цвета у Мане или рассуждает о возможных трактовках знаменитой картины Валоттона «Ложь» (кто из двух героев, нежно обнявшихся на диване, лжет, а кто выступает в роли одураченного?) жгуче интересно. Однако главная ценность сборника «Открой глаза», пожалуй, все же в другом — он подает в высшей степени вдохновляющий пример того, как вообще можно думать об искусстве, как в натянутом на подрамник холсте с небольшим количеством краски различать бездну смыслов, оттенков и нюансов. Коротко говоря, не просто набор эссе о живописи, но выдающийся практикум и эффективный душевный тренажер для дальнейшей самостоятельной работы.

Цитата: «Курбе — великий художник, но также и серьезный пиар-проект. Он — пионер в области продвижения личного бренда: торговал фотографиями своих картин ради рекламы, выпускал пресс-релизы, когда случалось продать работу задорого, а еще придумал первый постоянный выставочный центр, посвященный единственному художнику — ему самому. Во время Франко-прусской войны он даже добился, чтобы в честь него назвали пушку, после чего написал газетному рисовальщику, сообщил подробности маршрута перемещений «Le Courbet» и попросил «осветить в одной из газет по своему выбору».

Нил Ашерсон. Черное море: Колыбель варварства и цивилизации. М.: АСТ, CORPUS, 2017. Перевод В. Бабицкой

Предмет: История

Про что: У британского журналиста Нила Ашерсона с Черным морем собственные счеты. В 1922 году его отец, юный белогвардейский поручик, был в числе разбитых деникинцев, эвакуировавшихся из Новороссийска прямиком в новую неведомую жизнь. А семьюдесятью годами позже уже сам Ашерсон едва не угодил в большую историю, оказавшись в августе 1991-го в непосредственной близости от мыса Форос, где томился низложенный в результате путча Горбачев. Из пересечения двух этих обстоятельств возник интерес автора к черноморскому региону, результатом которого в 1995 году и стала эта книга (к нынешнему русскому изданию она обзавелась предисловием, посвященным преимущественно присоединению Крыма в 2014 году).

Серьезный аппарат (хронологическая таблица, пять страниц избранной библиографии, именной указатель) наводят на мысли о некотором академизме, но на самом деле «Черное море» Ашерсона — не настоящее исследование, но очень длинное (четыреста с лишним страниц) эссе, афористичное, вдохновенное и неоднородное. Главная идея книги, косвенным образом вынесенная в заглавие, сводится к тому, что именно на берегах Черного моря цивилизация в лице древних греков впервые вступила в коммуникацию с варварством, воплощенным в кочевниках-скифах, и с тех пор эта дихотомия остается для Причерноморья определяющей. Всю последующую его историю можно рассматривать как диалектическое единство и борьбу двух начал — космоса и хаоса, культуры и дикости.

Отталкиваясь от этого образа, то уходя от него на изрядное расстояние, то снова возвращаясь, Ашерсон рассказывает не столько историю региона, сколько множество взаимосвязанных сюжетов. Начиная с истории о средневековом готском княжестве в крымских горах, переходит к планам Третьего Рейха заселить древний «Готланд» выходцами из немецкоязычного Тироля (Севастополь предполагалось переименовать в Теодорихсхаффен, а Симферополь — в Готенберг), а оттуда — к судьбе караимов, странных крымских иудеев. Взявшись, вроде бы, описывать деятельность одесских градостроителей-иностранцев, Ашерсон внезапно погружается в личные воспоминания, связанные с Одессой, а после по сложной кривой выруливает к южной ссылке Пушкина и судьбам польских ссыльных в Причерноморье.

Сколько ни прикладывай друг к другу фрагменты, единая картинка времени и пространства на основании книги Нила Ашерсона при всем желании не складывается — и, если честно, уровень образования посредством чтения «Черного моря» повысить тоже едва ли удастся. Однако нельзя не признать, что следовать за прихотливыми изгибами авторской мысли, неизменно удерживая при этом в поле зрения огромный массив соленой черноморской воды, удовольствие вполне самодостаточное — даже без сухого познавательного осадка.

Цитата: «Исторически Крым делится на три зоны: разум, тело и душу».

Тим Скоренко. Изобретено в России. М.: Альпина нон-фикшн, 2017

Предмет: История науки

Про что: От книги с таким названием невольно ждешь меланхоличного перечисления великих российских изобретений, вероломно «украденных» у нас и присвоенных коварными иноземцами. Но нет, популярная сегодня идея об исконно русском происхождении слонов и вообще всего хорошего научному журналисту, финалисту премии «Просветитель» Тиму Скоренко принципиально не близка. Автор убежден, что поводов для гордости у нас и так предостаточно, поэтому приписывать себе чужие заслуги — будь то паровоз, лампочка или радио — нет никаких оснований.

В самом деле, зачем нам какой-то паровоз, когда среди наших достижений величайшее изобретение мирового кораблестроения — ледокол, который, к тому же, восходит к другому, куда более раннему и тоже исконно русскому типу судна — средневековому поморскому кочу, сконструированному таким образом, чтобы легко и без повреждений в случае чего «выпрыгивать» на лед. Зачем нам чужая лампочка, если «русские горки» (те самые, которые у нас в стране скромно именуют «американскими») действительно русские — правда, в оригинале они были ледяными и катались по ним на санях (дамы сидя, кавалеры галантно стоя на запятках). И кому сдалось это радио, если электрический трамвай был впервые изобретен в России, и хотя косность отечественных властей не позволила его внедрить, сам факт нашего первопроходчества бесспорен.

Кстати, тема неэффективности российского государства, на протяжении многих веков чинившего всевозможные препятствия российскому же изобретательскому гению, — одна из важнейших в книге. Она служит контрапунктом щедро разлитой по страницам национальной научно-технической гордости и выполняет функцию неприятной, но необходимой ложки дегтя в полной — только что не с горкой — бочке меда.

Цитата: «В середине 1790-х годов стареющая и располневшая Екатерина II поручила Кулибину разработать удобный лифт для передвижения между этажами Зимнего дворца. Она непременно хотела лифт-кресло, и перед Кулибиным встала интересная техническая задача. К подобному лифту, открытому сверху, нельзя было прицепить лебедку, а если «подхватывать» кресло лебедкой снизу, она бы доставила неудобство пассажиру. Кулибин решил вопрос остроумно: основание кресла крепилось к длинной оси-винту и двигалось по нему подобно гайке. Екатерина садилась на свой передвижной трон, слуга крутил рукоять, вращение передавалось на ось, и та поднимала кресло на галерею второго этажа».

Джоди Арчерс, Мэтью Л. Джокерс. Код бестселлера. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2017. Перевод Т. Самсоновой

Предмет: Литература

Про что: Американский книжный рынок (где, в отличие от российского, крутятся довольно значительные деньги) вот уже много лет озабочен поиском философского камня — рецепта идеального убойного бестселлера. Книга бывшего редактора-рецензента издательства Penguin Джоди Арчерс и специалиста в области искусственного интеллекта, университетского преподавателя Мэтью Джокерса — очередной заход на цель: их алхимическое ноу-хау сводится к так называемому «машинному чтению», способному выявить некоторые не видимые обычным глазом закономерности.

Прогнав через компьютер двадцать тысяч романов (как бестселлеров, так и нет) и проанализировав их по пятистам с небольшим параметрам, авторы пришли к некоторым занятным выводам. Во-первых, оказалось, что компьютер с достаточно хорошей точностью способен отличить бестселлер от небестселлера (промахи были, но немного). Во-вторых, выяснилось, что реалистические произведения продаются лучше фантастики. В-третьих, оптимально, если в книге присутствует одна доминирующая тема, а остальные выступают у нее на подтанцовках (так, у Джона Гришема главная тема — юриспруденция, но она уравновешивается «личными отношениями», «свободным временем» и тому подобным гарниром). В-четвертых, тема секса продается из рук вон плохо. В-пятых, очень выигрышная стратегия — писать о работе и вообще о том, в чем хорошо разбираешься.

Список можно продолжить, и некоторые наблюдения в самом деле интуитивно кажутся достоверными, однако главный недостаток книги Арчерс и Джокерса (как, впрочем, и всех других книг на эту тему) в том, что она недурно описывает прежние феномены, но мало что сообщает о будущем. Предложенный авторами рецепт бестселлера выглядит крайне неубедительно и противоречиво, а возможность его реализации представляется, мягко говоря, сомнительной. Словом, если вы в самом деле надеетесь, что «Код бестселлера» сделает вас успешным романистом, то этой надежде, пожалуй, сбыться не суждено. Если же вам интересны некоторые возможности искусственного интеллекта применительно к анализу литературного текста, то «Код бестселлера» предложит вам немало любопытных сюжетов, умозаключений, казусов и анекдотов из этой области.

Цитата: «Возможно, существуют читатели-привереды, которые выбирают только любовные романы про оборотней с экстрасенсорными способностями (да, такая категория в «Каталоге стандартов и обмена информацией в книжном деле» тоже есть). Но с тем же успехом можно предположить, что есть люди, которые читают любовные романы ради определенного переживания, вызванного широкой направленностью книги (тема любви), а не какой-то узкой темой (например, вестерном). Какая разница, кто главный герой — вампир или ветеринар? Главное, чтобы он был прекрасен телом и душой».

Юджин Роган. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920 гг. М.: Альпина Нон-фикшн, 2017. Перевод И. Евстигнеевой

Предмет: История

Про что: Книга американца Юджина Рогана из тех, которые в буквальном смысле открывают читателю новый мир. «Падение Османской империи» показывает, насколько средний западный читатель (и русский читатель в том числе) не представляет, что творилось на восточной окраине Европы всего-то сто лет назад. Собственно, неслучайно книга Рогана начинается с говорящей метафоры: автор отправляется к мемориалу британских солдат, погибших во время высадки в Галлиполи, чтобы почтить память своего двоюродного деда, и неподалеку обнаруживает аналогичный памятник, только воздвигнутый в честь погибших здесь турок. Автор поражен тем, что потери османов в галлиполийской битве, оказывается, были неизмеримо больше, чем у англичан, но нам об этом почти ничего не известно…

Местами «Падение Османской империи» читается как фэнтези. Истории про несостоявшуюся попытку джихада, про взлет и падение исламизма, про изнуряющую битву за Дарданеллы и триумф турецкого оружия в Галлиполи (битву эту, по сути дела, едва ли не в одни руки выиграл молодой военачальник Мустафа Кемаль-бей, будущий основатель современного турецкого государства Ататюрк), про величественную и трагичную осаду Эль-Кута, про ужасы и блеск Арабского восстания выглядят настолько фантастично, что их сложно уложить в голове и связать с нашей привычной картиной новейшей истории. Более того, даже те события, о которых, как нам кажется, мы кое-что знаем (вроде геноцида армян), предстают в изложении Рогана совершенно иными — куда более объемными, драматичными и масштабными.

С одной стороны, «Падение Османской империи» — это образцовый исторический нон-фикшн, сочетающий в себе достоверность в деталях со способностью переплавить сотни разрозненных событий в большое и цельное эпическое полотно. С другой — это поразительный читательский опыт, лишний раз показывающий разобщенность контекстов у представителей разных традиций и культур, и призрачную зыбкость наших представлений о «глобальном» мире с единой повесткой.

Цитата: «Когда над Эль-Кутом забрезжил рассвет и наступило рождественское утро, британцы увидели сотни убитых и раненых османских солдат: их тела покрывали всю территорию между траншеями противников. Многие британские солдаты пытались помочь раненым туркам, однако были вынуждены отказаться от этого из-за непрекращающегося пулеметного огня с османской стороны. В конце концов они ограничились тем, что бросали раненым хлеб и бутылки с водой, и были вынуждены слушать их стоны, пока неумолимая смерть не установила тишину на поле кровавой битвы».

Метки: критика, новинки, соо Книги
15:48 18.09.2017
Ирина Кравец опубликовала запись в сообщество Книги

Два новых романа и сборник блестящих рассказов, прославивших автора после смерти

Литературный критик Галина Юзефович рассказывает о трех новых важных книгах: романе Деборы Леви — прозе, написанной поэтом; фэнтези-романе Роберта Джексона Беннета, который понравится даже тем, кто ненавидит фэнтези; и сборнике рассказов Лусии Берлин — шедевре, который остался незамеченным при жизни автора.

Лусия Берлин. Руководство для домработниц. М.: АСТ, CORPUS, 2017. Перевод С. Силаковой

Американка Лусия Берлин родилась в 1936 году в семье горного инженера и умерла в свой шестьдесят восьмой день рождения, сжимая в руках одну из любимых книг. Она жила в Калифорнии, Колорадо, в Чили и на Аляске, была красавицей, алкоголичкой и горбуньей, преподавала испанский в школе и убирала в чужих домах, работала медсестрой в неотложке и оператором колл-центра, ютилась в трейлере, трижды выходила замуж и родила четырех сыновей. А еще Лусия Берлин писала рассказы — всего семьдесят шесть штук, которые время от времени публиковались, но так и не принесли своей создательнице ни славы, ни денег. Однако в 2015 году прозе Берлин было суждено повторить судьбу «Стоунера» Джона Уильямса: составленный популярным прозаиком и критиком Стивеном Эмерсоном сборник «Руководство для домработниц», в который вошла примерно половина всех текстов писательницы, стал бестселлером The New York Times и одной из самых обсуждаемых книг в англоязычном мире.

То обстоятельство, что при жизни Берлин, в шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые годы, ее рассказы не пользовались спросом, пожалуй, не вызывает особого удивления. Жизнь, мастерски, с едва ли не болезненной точностью в них отлитая, способна зачаровывать только с определенной дистанции — то есть не раньше, чем она бесповоротно закончится. Точно так же не удивляют и сегодняшние восторги, потому что единственная метафора, которая приходит на ум при попытке описать прозу Лусии Берлин, — это бриллиант, отблескивающий сразу множеством мелких граней.

Вообще, граненая дробность, странная, ни на что не похожая фасеточность авторского взгляда, одновременно поддерживающая автономию каждого рассказа и вместе с тем обеспечивающая всему сборнику смысловое единство — чуть ли не главная характеристика «Руководства для домработниц». Все вместе тексты Берлин рассказывают одну и ту же историю — историю жизни самой писательницы, — но в каждом из них отражается какая-то одна из возможностей развития событий, вовсе не всегда реализованная в жизни. Из сочетания этой кинетической и потенциальной энергии, из сложения сбывшегося с несбывшимся рождается невероятный стереоскопический объем прозы Берлин, которую если с чем и можно сравнивать, то разве что с рассказами Реймонда Карвера или Элис Манро.

Девочка-горбунья из протестантской семьи ходит в католическую школу где-то на пыльном американском Юге. Та же девочка — или уже другая, но очень на нее похожая, — помогает своему полубезумному дедушке-дантисту вырвать самому себе все зубы. Женщина ухаживает за впавшим в деменцию отцом, который видит дочь маленькой девочкой и заново переживает их совместные скитания по миру. Та же — или другая — женщина не туда опускает монетку в прачечной самообслуживания, и теперь ей не на что купить стирального порошка. Она же, недавно потерявшая мужа и тщательно маскирующая горе болтовней, едет в автобусе и раздает советы таким же, как она сама, домработницам. Молодая мать четырех сыновей — возможно, та же домработница или ее двойник — впервые попадает в «нарколожку» с приступом белой горячки. Выросшая девочка преподает испанский в монастырской школе. Вот она же, только несколькими годами раньше или позже — думает сделать аборт, потому что у нее на руках маленький сын, а муж, подающий надежды скульптор, ее бросил. А вот она, в другом ответвлении той же истории, — бездетная вдова-учительница, которая едет лечить душевные раны на мексиканское взморье.

Пыль, скука, дрянной виски, монотонно крутящиеся барабаны в прачечной, ненадежные мужчины, изнурительная работа, сыновья без имен и лиц, тоскливое ожидание, унизительная бедность, редкие всполохи радости… Рассказы Лусии Берлин — это обычный мусор и шелуха повседневности, без смысла, вывода и морали, которые каким-то дивным способом прямо на глазах у читателя собираются и трансформируются в высочайшей пробы искусство. Необычайное зрелище и редкий на современном книжном пейзаже стопроцентный шедевр.

Роберт Джексон Беннет. Город лестниц. М.: АСТ, 2017. Перевод М. Осиповой

Роман Роберта Джексона Беннета относится к тому сорту фэнтези, который можно смело рекомендовать даже читателям, фэнтези на дух не выносящим. Возможно, именно это его свойство — принадлежность одновременно и к «высокой», и к «жанровой» литературе — оставило его вне поля читательского внимания: «Город лестниц» вышел по-русски еще этой зимой, но остался несправедливо незамеченным. Между тем, это отличное чтение, сочетающее в себе жгучую увлекательность сюжета с широчайшим спектром затронутых злободневных проблем — от терроризма до ксенофобии.

Когда-то жители Сайпура были рабами обитателей Континента, лежащего за Южными морями. Континентцам — пуританам, консерваторам и традиционалистам — помогали могучие Божества, дарившие своим почитателям неиллюзорное покровительство и наполнявшие их жизнь мелкими и крупными чудесами. Однако за несколько поколений до описываемых в романе событий сайпурцы изобрели оружие, способное физически уничтожить Божеств. Теперь угнетатели и угнетенные поменялись местами: сайпурцы железной рукой правят Континентом, сайпурские войска топчут священную землю Мирграда — главного города порабощенной страны, но главное, всем континентцам строго запрещено изучать собственную историю и любым способом упоминать Божеств или использовать их символы.

Среди жителей Континента нет согласия. Некоторые стремятся порвать с прошлым, принять новую реальность и начать глобальную модернизацию, чтобы выстроить конкурентноспособную либеральную экономику по модели сайпурской. Но параллельно набирает силу движение «реставрационистов», небезосновательно убежденных, что Божества не умерли до конца, что чудеса возможны, а ход истории еще можно обратить вспять. В этой ситуации приезд в Мирград сайпурского историка Ефрема Панъюя, желающего ознакомиться с памятниками континентской древности, неизбежно оборачивается трагедией. Панъюй зверски убит, и расследовать его гибель поручено самому опытному агенту секретной службы Сайпура Ашаре Комейд, обманчиво неприметной очкастой серой мыши, и ее гиганту-секретарю, выходцу с варварского Севера.

Детектив, шпионский роман и экономический триллер на поверхности, небанальная рефлексия на темы колониализма, инаковости, коррупции и коллективной памяти внутри — словом, сложно устроенная книга, уместная скорее на одной полке с «Погребенным великаном» Кадзуо Исигуро, чем с бесконечными томами традиционной фэнтези-макулатуры про орков, гномов и эльфов.

Дебора Леви. Горячее молоко. М.: ЭКСМО, 2017. Перевод Е. Петровой

«Горячее молоко» прошлогодней букеровской финалистки Деборы Леви — идеальная проза поэта (на родине, в Британии, автор известна скорее как поэт и театральный деятель): мерцающая, зыбкая, она словно бы собрана из отдельных картинок. Лето, жара, морская соль, влюбленность, налипший на тело песок, тягостное и сладкое ощущение молодости как неопределенности, как пространства возможностей, которые все равно скоро схлопнутся, и тревога от того, что момент тягучего безвременья нельзя задержать навечно — вот примерный набор образов и ощущений (безусловно, неполный), которые порождает книга Леви.

Впрочем, кое-какой сюжет в «Горячем молоке» тоже имеется. Двадцатипятилетняя София с непроизносимой греческой фамилией, унаследованной от бросившего ее отца, и плохо применимым в жизни дипломом антрополога, приезжает с матерью Розой в испанское приморское захолустье. Мать больна — уже много лет у нее недиагностируемые (а потому неизлечимые) проблемы с ногами: она почти не ходит, а еще ее мучают боли неясной природы, страхи и бессонница. Роза постоянно дергает Софию, их отношения — нездорово-симбиотические: мать и дочь срослись не хуже сиамских близнецов и уже плохо различают, где заканчивается одна и начинается другая.

В Испанию Софию и Розу привела надежда на исцеление — расположенная здесь клиника доктора Гомеса, вроде бы, работает именно с такими сложными случаями на стыке физиологии и психосоматики. Пока Роза подвергается сомнительному и сильно отдающему шарлатанством лечению, София коротает время на пляже, страдает от нападений медуз, расковыривает внутренние болячки, ворует рыбу на рынке и заводит сразу два романа — с молодым студентом-испанцем, работающим в пляжном медпункте, и с красавицей-немкой, рукодельницей и вышивальщицей. Дремотное солнечное существование, вроде бы, напрочь лишенное цели и смысла, неожиданно оказывается для Софии правильным камнем, на котором она вдруг принимается энергично править саму себя и свою судьбу. Она срывается и летит в Афины к отцу, чтобы поставить эффектную точку в их отношениях, а после довольно причудливым способом освобождается и из цепкого капкана материнского контроля. Свобода как неопределенность трансформируется в свободу осознанного выбора, на смену затянувшейся туманной юности приходит ясная и определенная зрелость.

Впрочем, предложенная интерпретация — лишь одна из многих возможных. Нарочито неоднозначная, струящаяся и изменчивая проза Леви упорно противится любому окончательному толкованию. Подобно пятну Роршаха — или, если угодно, дымчатому зеркалу, она становится идеальным способом, как говорила шекспировская Гертруда, «обратить глаза зрачками в душу» и ощупать себя изнутри на предмет потаенных страхов, нездоровых привязанностей и неосознанных желаний.

Галина Юзефович

Метки: книги, критика, новинки, разбор
Мы — это то, что мы публикуем
Загружайте фото, видео, комментируйте.
Находите друзей и делитесь своими эмоциями.
Присоединяйтесь
RSS Ирина Кравец
Войти